Жохова прислушалась к себе, посмотрела на ноги.

– Надо срочно высосать яд, – сказал Пятахин. – Куда, говоришь, тебя покусали? Давай, в ушко поцелую…

Жохова издала мучительный звук.

Я потер глаза.

– Устенька, что это с твоим лицом? – заботливо поинтересовалась Снежана. – Никак брови выщипала?

Жохова не ответила, отвернулась и стала что-то шептать и кусать губы.

– У меня крем есть от укусов, – вдруг сказала Снежана уже сочувственно. – Надо намазать, чтобы сошел отек.

Жохова страдальчески простонала.

– Может шок случиться, – сказал Гаджиев. – Анафилактический.

Остальные тоже сходились. Посмотреть на Жохову в анафилактическом шоке.

– Да не надо никакого крема, – отмахнулся Пятахин. – Она это специально.

– В каком смысле? – не понял Листвянко.

– Плоть умерщвляла, – пояснил Пятахин. – Хотела претерпеть за убеждения. Чтобы возвыситься.

Жохова заплакала.

– Идиот, – Снежана поглядела в сторону Пятахина. – Просто сферический. Пошел вон!

– Да я…

Снежана выразительно глянула на Листвянко. Тот кивнул, взял Пятахина за шиворот и пинком отправил его в сторону.

– Глаза целы?! – с испугом спросил Жмуркин. – Устя! Глаза…

Жохова кивнула.

– А ну-ка отойдите все! – скомандовала Снежана.

Она усадила Жохову на пень, достала из рюкзачка косметичку.

– Сейчас… – Снежана приняла выбирать из сумочки тюбики. – Сейчас найдем…

– Да ты просто Айболит, – сказал Пятахин с безопасного расстояния. – А у меня вот бородавка на…

– Пятак! – рыкнула Снежана.

Листвянко уже привычно хрустнул кулаками.

– Шучу-шучу.

Пятахин ухмыльнулся и направился в сторону.

– Ты куда? – насторожился Жмуркин.

– Так, хочу посмотреть, – Пятахин кивнул в лес. – Если там пчелы есть, то можно меда набрать… Я знаю, как с пчелами обращаться, я их за бороду прихвачу…

Пятахин погрозил пчелам пальцем.

– Мед? – тупо спросил Жмуркин.

– Ага, – подтвердил Пятак. – Это народное средство – если помазать укусы медом тех же самых пчел, то все мгновенно заживет. Кажется, Устинье не очень… Мучается, деваха, а добить жалко, какой-никакой, а человек…

– Ладно, – разрешил Жмуркин. – Только далеко не уходи, скоро домой. Устали сегодня…

– Три шага, – ухмыльнулся Пятахин.

Он пятился в сторону опушки явно с нехорошим видом, я направился за ним и перехватил на самой границе леса.

– Ну? – спросил я по возможности строго.

– Что ну? – Пятахин попытался вырваться. – Хочу помочь Жоховой по-братски…

– А по-настоящему?

Пятахин огляделся.

– Хочу быдлеску забацать, – сообщил Пятахин шепотом. – Такую, реальную. У меня в телефоне еще заряд остался, чего пропадать-то?

Пятахин ухмыльнулся.

– Пусть меня тоже, как Жохову, изжалят, – подмигнул он. – А потом я к ней подойду, а ты меня снимешь. Прикинь, а? Два мутанта в одном кадре? Сеть ляжет, а?

– Интересно, – согласился я. – Это действительно интересно, Пятахин. Только давай поскорей, а то скоро опять пойдем.

– Да я быстро. Я проследил, куда они летают.

И окрыленный бортник Пятахин юркнул в лес.

Я вернулся на поляну.

Снежана оказывала первую помощь Жоховой, которая пострадала все-таки изрядно – глаз совсем не видно, а все лицо в волдырях – точно на него вдруг взяли и пересадили корзинку теннисных шариков. И снова я отметил, что такое лицо Жоховой приобрело гораздо большую эстетическую ценность, нежели ее же лицо в обычном состоянии. Оно снова стало выразительней, трагичней и, пожалуй, могло вполне поучаствовать в конкурсе «Лики Нечерноземья», причем с немалыми шансами на успех. В свое время я делал репортаж про будни нашей знаменитой лосефермы, так вот там у доярок были примерно такие же лица, доить лосей – непростой труд, периодически лосихи лягаются, без умысла, но если попадает в лицо…

Упускать такие лица – преступление перед мировой культурой, в моей камере тоже еще теплился малый заряд, и я сделал несколько снимков. Сникшая Жохова особо не протестовала и не закрывалась, а у меня давно зрел замысел статьи про попавших в сектантские сети…

А Пятахина я снимать не собирался. Пусть его за так покусают. В конце концов быдлеска – это все-таки искусство, а не средство для развлечения плебеев.

– Хорошо бы что-то холодное приложить, – посоветовала Снежана.

Но ничего холодного ни у кого не было, так что Иустинья продолжала медленно распухать и, как мне казалось, уже почти ничего не видела. Все ей сочувствовали. Александра гладила по голове и что-то приговаривала по-немецки, Гаджиев громко вздыхал, а Листвянко утешал тем, что пчелиный яд – сильный антиоксидант, мышцы лица сначала, конечно, распухнут, но потом, наоборот, придут в небывалый тонус.

Жмуркин хмурился.

А вверху, над поляной и полуденным жаром, пела беспечная птичка, то ли жаворонок, то ли удод, то ли иволга, приятное такое пенье.

И вдруг оно было прервано криками, дикими и отчаянными.

Начинаю привыкать. То есть уже почти совсем привык. К вот этим вдруг крикам. И чуть не рассмеялся.

Потому что кричал Пятахин отчаянно.

– Как пчелки-то жалят, – с удовольствием отметил Листвянко. – Стараются.

– Это действительно очень полезно, – заметил Гаджиев.