Больше месяца после всех тех событий в квартире Марчуков царило пасмурное настроение. Валерий Константинович единственный кто почти сразу «оправился» и жил, как и прежде. Но вот в квартире раздался телефонный звонок. Трубку взяла Эльвира Ахметовна. Звонил муж Лизы. Подошла Лиза… Говорили минут двадцать. Когда положила трубку, с трудом сдерживала радость.

– Что зовет? – определила по ее состоянию мать.

– Да… я сейчас же еду, – дочь заметалась по квартире в поисках своих вещей.

– Опять будешь там впахивать, стирать и убирать за всей оравой, – скептически предположила Эльвира Ахметовна.

– Это ненадолго, недели на две, – Сережа сказал, что снимет квартиру, и мы будем отдельно жить. Он просил у меня прощения, и обещал, что больше никогда после работы не задержится и из дома не пойдет… Ну, я конечно немного его помучила, потом простила, – Лиза вся светилась, цвела переполненная счастьем.

– И ты ему веришь? Скорее всего, в их квартире такой срач, что там стало жить невозможно, вот он перед тобой и разыграл спектакль, – непоколебимо стояла на своем мать.

– Иди и не раздумывай! – это провозгласила свое мнение Аня.

– Еще одна советчица. Ты хоть знаешь, что ее там ожидает. Да там с того дня как она ушла наверное никто не убирался!

– Во всяком случае там ее никто твоим отчеством не попрекнет, осадила мать Аня.

– Ты эт, Лиз. В гости приходите, с твоим Сережкой хоть выпить можно, ему за руль не садится, он безлошадный, – решил высказать свое мнение и Валерий Константинович.

Эльвира Ахметовна вздохнула и пожав плечами стала помогать дочери собирать ее дорожную сумку…

Москва, спальный район, начало марта 2012 года. Погода сырая, ветреная. Хотя мороза как такового уже нет, от силы один-два градуса ниже нуля, но «дыхания весны» совсем не ощущается. Пронизывающий ветер вкупе с влажностью заставляют ежиться пассажиров на конечной остановке маршрутного такси. Наконец, такси подъезжает, и пассажиры спешат укрыться от промозглой сырости в относительно теплой и сухой ауре салона «Газели». Но сначала салон заполняется не более чем на половину посадочных мест и водитель, сумрачный кавказец средних лет, собрав плату за проезд, не трогается с места, ожидая большей заполняемости. Среди пассажиров преобладают женщины старшего и среднего возраста, чей социальный статус определялся выражением – из простых. Минуло уже шестнадцать часов, женщины возвращаются с работы и потому явно устали, их лица носят печать множества разнообразных неприятных перипетий и неурядиц, с которыми так часто приходиться сталкиваться по жизни обитателям нижних социальных ступеней любого общества.

В эту угрюмую атмосферу как дуновение свежего ветерка внесли три очередные пассажирки: молодые, веселые, беззаботно щебечущие друг с другом. Девушкам лет по восемнадцать и, судя по их разговору, они студентки близлежащего ВУЗа, только что успешно сдавшие зачет. Их оптимизм резко контрастировал с настроением прочих пассажиров. Впрочем, не только настроением и молодостью выделялись девушки. Во всяком случае, две из них выделялись, прежде всего своей одеждой.

Шубы в Москве носить было уже не по погоде. В основном москвички переходили на более «весеннюю» верхнюю одежду: пуховики, куртки, легкие пальто. Но две из трех вошедших в такси студенток явно не являлись москвичками. Нет, они не были нищими провинциалками, приехавшими в Москву учиться, они вообще были не русскими, о чем красноречиво свидетельствовала их внешность и весьма заметный армянский акцент. Третья студентка была русской и меж собой они общались на русском языке. То был обычный девичий разговор о сданном зачете, о каком-то вредном преподе, о прикольном сокурснике с тем преподом о чем-то поспорившим… И если глаза русской девушки соответствовали разговору и настроению: радостные, лучистые, может чуть простоватые… Совсем иные были глаза у юных армянок. Создавалось впечатление, что глаза – «зеркало души» и те слова, что они произносили, принадлежат совсем разным людям. В их глазах тоже наблюдалось веселость, но совсем другого плана и они по-иному смотрели на окружающих, цепко со снисходительным презрением и удовлетворением. Все без исключения, сидящие вокруг них, женщины одеты были более чем скромнее, некоторые откровенно бедно. Кавказцы постарше обычно умеют скрывать это «удовлетворение» от лицезрения бедности представителей других наций, молодые, как правило, таким опытом не обладают. Потому и эти девушки, говоря о своем, в то же время глазами весьма красноречиво снисходительно презирали всех этих теток, годившихся им в матери и бабки, испытывали почти животное удовлетворение, что все это быдло так убого одето в сравнении с ними. В общем-то, примерно также они смотрели и на свою русскую однокурсницу, на ее явно дешевый пуховичек «на рыбьем меху», такие же недорогие поношенные сапоги. Но, видимо, на своих русских ровесниц они уже привыкли так смотреть, а вот что столько русских женщин в возрасте явно беднее их, это им доставляло особое моральное удовлетворение. Ведь в сравнении с этим убожеством они… Шубы они конечно одели не для того чтобы не замерзнуть, а чтобы наглядно дать понять всей этой русской нищете, что они все ничто и звать их никак.

Итак шубы… То что они обе из очень дорогого и хорошо выделанного меха было видно с первого взгляда, и что куплены они не в магазинах и даже не в бутиках, а сшиты на заказ, по фигуре. У одной из девушек, той что повыше ростом и попривлекательней лицом, шуба была темно-коричневой и где-то по колени. У второй, менее миловидной, из-за слишком выдающегося вперед носа, чуть покороче. Зато она была приталенной и необычного голубовато-темного цвета с искрой. На головах у обоих были не шапки и не платки, а шали. Вроде бы эти головные уборы никак не соответствовали современной молодежной моде. Но то были такие шали, что рядом с ними какой-то бедно-веселенькой смотрелась шапочка с помпончиком их сокурсницы, не стоившая, наверное, и четверти стоимости каждой из этих шалей. Ну, и завершали весь этот немодный, немолодежный, но богато и органично подобранный «прикид», сапоги. И опять, те сапоги были не молодым девушкам, а зрелой и состоятельно женщине в пору. То были сапоги явно из натуральной кожи с золотистыми пряжками с идеальной формой каблуков и колодок, что тоже говорило о их немалой цене. Плевать, что не по погоде, не по моде, зато у них такие родители, что могут их так одеть, а у вас… Ни ваши родители, ни мужья… все вы нищее дерьмо, не умеющие жить ни при какой власти – сами за себя говорили их удовлетворенно-презрительно-снисходительные взгляды.

Маршрутка, наконец, почти заполнилась и тронулась с места. Студентки сели рядом, армянки там, где было два сиденья, русская параллельно им через проход. Девушки продолжали внешне непринужденно общаться. Хотя, если приглядеться, можно было заметить, что русская время от времени бросает завистливые взгляды на шубы собеседниц. Одна из армянок спросила русскую сокурсницу, как она собирается куда-то добираться. Та ответила:

– Меня папа на машине подвезет.

– А какая у твоего отца машина? – тут-же не слишком учтиво, но вполне «по-кавказски» поинтересовалась армянка.

– У нас «Лада-Калина», новая модель, недавно купили, – с явной гордостью поведала русская.

Армянка на это ничего не ответила, только переглянулась со своей соплеменницей, и они обе в унисон вновь снисходительно усмехнулись. Тут маршрутка остановилась и подобрала «голосующую» пассажирку. Это оказалась тоже кавказка, но средних лет и тоже в такой шубе!!! Войдя она огляделась, посмотрела на русских женщин, на их «прикид». Во-взгляде была та же презрительная снисходительность: что возьмешь с убогой нации. Но вот она узрела и юных армянок. То как она на них посмотрела, сразу выдало в ней азербайджанку, ибо только азербайджанцы способны с такой животной ненавистью смотреть на армян, распознавая их безошибочно. Новая пассажирка села на свободное место, заплатила за проезд и более уже не удостаивала взглядом никого. Впрочем, ехала она совсем недолго и вскоре вышла. Следом за ней, доехав до ближайшего супермаркета, вышли и обе армянки, а их сокурсница осталась. Маршрутка двинулась дальше, в салоне остались только женщины славянской внешности… и достатка, да подсевший по дороге старичок. Тут к девушке-студентке вдруг обратилась пожилая женщина, одетая в выцветшее демисезонное пальто и стоптанные сапоги. Однако все это смотрелось на ней очень чистым и аккуратным, так же хорошо были и вычищены сапоги. От облика этой женщины веяло не просто как от остальных пассажирок – беспросветной бедностью, но и какой-то особой аккуратностью. Такими обычно бывают следящие за собой педагоги на пенсии. И обратилась она к студентке с явным учительским подтекстом, и в то же время с материнской заботой.