— Нет, — отвечал он, — едва ли она их пришлет. — Сидя на императорском месте, он перегнулся через соседнее кресло, легонько постучав по нему кулаком. — Ты же знаешь, стоит тебе сказать лишь слово, и ты могла бы сидеть рядом со мной.

— А как же твоя уважаемая супруга? — спросила она.

Он покраснел от злости, но рассмеялся.

— Ты непреклонна, как всегда. Это ломбардцы позади тебя?

— Императрица Аделаида была так любезна, что дала мне в сопровождающие несколько верных людей.

— Она не стала задерживать тебя надолго. У тебя едва хватило времени съездить туда и обратно.

— Мне доверили поручение, — сказала Аспасия. — Я приняла его с радостью.

— Значит, мне надо нанять человека, чтобы он пробовал еду, перед тем как ее подадут мне? И охрану надо усилить?

— Вряд ли твоя жизнь в опасности, — ответила она. Она снова устремила взгляд в зал. Как принято при дворе, присутствующие вели собственные беседы, не обращая внимания на короля. От такой власти может закружиться голова.

Генрих откинулся на троне.

— Так чего же хотят женщины?

Он явно пытался ее обидеть. Она предпочла не заметить этого.

— Они хотят своего, — ответила она. — Империю. Императора.

Голос ее был спокоен. Он не дрогнул, не выдал того, как она боится его ответа.

— Нет никакого императора, — сказал он. — Только ребенок, названный королем без всякого на то права.

— Как это так? — поинтересовалась она. Никакого напряжения, никакой злости. Она спокойно наблюдала за игрой света на нарядах придворных в зале.

— Право мое, — сказал он, — а прежде было у моего отца. Он был побежден силой. А мне повезло больше.

— Ага, — удивилась она, — значит, право — это сила.

— И происхождение.

— Значит, ты сын правившего короля?

Генрих молчал. Она чувствовала дух его злобы, похожий на запах раскаленного железа.

— Ты приехала, чтобы ругать меня, как нашкодившего мальчишку?

— Нет, — сказала Аспасия. — Я приехала, чтобы сообщить тебе, что твой мятеж едва ли получит поддержку. К его святейшеству папе направлено посольство. Последуют ли за тобой твои епископы, если им будет угрожать анафема?

Его передернуло:

— Может быть, он не поддержит вас.

— Мне помнится, ты сам назвал его человеком Оттона. Он поможет императрице Оттона и его матери.

— Мои епископы верны мне. Они будут стоять за меня.

— Ну, надейся, — сказала Аспасия. Она с минуту помолчала. Затем осторожно спросила:

— А мой император? Как ты избавился от него теперь, когда ты в нем больше не нуждаешься?

— А как это делают в Византии? Ослепляют? Или удар кинжалом в темноте?

Ее пальцы сжали подлокотники кресла. Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, овладеть своим голосом:

— Здесь не Византия.

— Нет, — сказал он, оставив насмешки. — Конечно, нет. Я не детоубийца. Он вел себя вполне разумно до тех пор, пока я не попытался оставить его в Магдебурге. Он захотел ехать с нами.

— Он здесь?

— Здесь и в полном здравии. И так будет всегда. Кто знает, может быть, он будет моим наследником, если у меня не будет собственных детей. А может быть, он пожелает надеть сутану, как сделал мой дядя Бруно, и станет святым или даже папой. Видишь, какую свободу выбора я ему предоставил.

— Вижу, что ты отнял у него то, что по праву принадлежит ему. — Она встала. Поклонилась так, как должна кланяться дочь императора, рожденная в Пурпурной комнате, человеку королевской крови. Ни на волосок ниже. Ни на волосок меньше.

Он не разбирался в тонкостях Византии. Он не подумал приказывать ей; он не пытался выговаривать ей. Он просто позволил ей уйти.

Оттон играл в огороде, где снег почти стаял, а солнце слегка пригревало. Он подрос. В остальном он, к счастью, не изменился.

Аспасия немного постояла незамеченной, наблюдая за ним. Его нянька сидела к ней спиной под кривыми ветвями яблони. Оттон был поглощен игрой с большим пятнистым щенком. Судя по виду его одежды, эта игра иногда требовала и поваляться в грязи.

Щенок прыгал, лаял, лез целоваться, Оттон смеялся. Внезапно щенок заметил Аспасию. Он бочком поскакал к ней, уши его болтались, он принялся яростно ее облаивать.

Она порадовалась, что плащ защищает ее юбки. Однако щенок был не слишком усердным охранником: он резко остановился перед ней, обнюхал ее ботинки, вопросительно вильнул хвостиком. Она протянула ему ладонь. Хвост задвигался быстрее; он стремился запрыгнуть ей на руки.