Аспасия кивнула головой в знак согласия. Он поклонился и ушел.

В Реймсе сохранились римские бани, древние, обветшавшие, но все еще служащие делу чистоты. Исмаил отправился прямиком туда. Несколько его спутников, в основном ломбардцы, тоже поплелись следом. Аспасия с Хильдой, разыскивая вход на женскую половину, слышали, как Исмаил поучает банщиков насчет восточной бани хаммам.

Все было в соответствии с римскими обычаями, а их здесь до сих пор помнили. Аспасия почувствовала себя такой чистой впервые с тех пор, как покинула Аахен. В Реймсе не было горячих источников, но вода в бассейне была хорошо нагрета. Горячая вода расслабила мышцы, смыла грязь и усталость от дороги, почти убаюкала Аспасию.

Хильда была счастлива. Аспасия не спрашивала ни у кого позволения увезти ее из Кведлинбурга, она просто сказала ей, что может взять ее с собой. Если угодно, Аспасия украла ее. Никакой погони, конечно, не было. Ее отсутствие вряд ли заметили. Служанка, сестра незаметного сторонника императриц, не стоила внимания.

Мрачное настроение Аспасии не отражалось на ней: неизменно внимательная, она прислуживала ей в пути. Она относилась к бане немного настороженно, но раз Аспасия отправилась туда охотно, она тут же последовала ее примеру.

— Карл Великий ходил в баню каждый день, — рассказывала ей Аспасия. — Иногда проводил там целые часы. Он плавал в бассейнах в Аахене и даже устраивал там аудиенции.

— В воде? — удивилась Хильда. Она не хотела быть невежливой, но в словах ее сквозило недоверие. — Голышом?

— Так говорят, — отвечала Аспасия, которая купалась в сорочке.

Кроме них, в женской бане никого не было. Служанка, убедившись, что им ничего больше не требуется, ушла, несомненно, продолжать прерванный сон. Аспасия внезапно решилась и сбросила сорочку.

Хильда нисколько не удивилась. Она привыкла видеть обнаженных людей летом на любом речном берегу. Она тоже сняла рубашку, осторожно погрузилась в исходящую паром воду.

Аспасия не могла не позавидовать свежести юного тела, на котором еще не оставили следов ни годы, ни рождение детей. У Хильды была большая крепкая грудь и пышные бедра. А какая белая, как молоко кожа, с мраморными прожилками, слегка позолоченная загаром на руках и ногах. Для гречанки Аспасия была светлокожей, но не такой светлой; ей приходилось беречь свою белизну. На солнце она быстро становилась коричневой, как крестьянка.

Может быть, монахи и правы. Интерес к внешности — женский грешок. Но у Аспасии было уже столько грехов и грешков, что об этом можно и не думать.

— Хотела бы я, — сказала Хильда, — быть похожей на тебя!

Она не поняла, почему Аспасия рассмеялась. Пока она стала ей объяснять причину своего смеха, пришла служанка, завернула их в большие мягкие полотенца и повела в парную.

Герберт уже ждал их, когда они вернулись в гостиницу. Он вскочил со стула и распахнул им навстречу объятия. Аспасия и Исмаил бросились в них. Так и простояли все трое, молча обнявшись.

Аспасия освободилась первая. Она разгладила смятое платье и сказала:

— Ты все знаешь.

— Думаю, я знал это раньше тебя, — отвечал Герберт. — Я сделал что мог, но этого слишком мало, и уже слишком поздно.

Ее спина хотела согнуться. Она ей не позволила.

— Значит, надежды нет?

Он решительно потряс головой.

— Только в аду полная безнадежность. На земле все может измениться. — Он вытолкнул их обоих из теплого полумрака гостевого дома на открытый воздух. — Конечно, вы оба устали, но нельзя же так. Посмотрите! Зима прошла, солнце светит ярко и сулит хорошую весну. Воздух сладок, как вино. Вот мой город на холме, теплый человеческий город. Разве можно впадать в отчаяние, когда видишь все это?

Теперь он вполне стал собой. Глаза его блестели, лицо было полно жизни. Тени под глазами были не больше, чем у любого другого человека, живущего напряженной жизнью.

— Галлия пошла тебе на пользу, — заметила Аспасия.

— Здесь дом. — Он взял их обоих под руки и повел вниз по вымощенной камнем улице. Он с гордостью топнул ногой.

— Римляне, — сказал он. — Они строили на века.

— Италия никогда не была твоей страной, — заметила Аспасия. — Как и Испания. Твое место здесь.

Он кивнул:

— Я сам не осознавал этого, пока не вернулся. Понимаешь, это не просто Галлия. Это Реймс. Чем ближе я подъезжал, тем счастливее становился. Въезжая в городские ворота, я уже пел.

Аспасия улыбалась, чувствуя странную неловкость — так непривычно стало для нее улыбаться:

— Наверное, Реймс тоже рад твоему возвращению. Для тебя сразу нашлась работа в школе.

— Конечно. Эриберт заболел. Слава Богу, Исмаил, что приехал, а то ведь тут нет никого, кто хотя бы походил на врача. Эриберт заболел, и не нашлось никого, кто мог его заменить по классу музыки, а с математикой тут всегда было плохо. У них даже не хватило ума подготовить кого-то из молодых, чтобы он учил начинающих, а при необходимости занимался бы и со старшими. За все время моего отсутствия они палец о палец не ударили.