Василий чуть замедлил шаг и глянул на спутников — он и хотел, чтобы они с ним согласились, и в глубине души боялся, что согласятся.

Молчание прервал доктор Серапионыч:

— Что ж, Василий Николаич, по-моему, вы правы.

— Владлен Серапионыч, вы это произнесли так, будто хотели сказать: «Василий Николаич, по-моему, вы не правы», — заметил Дубов.

Тут уж не выдержала Надя:

— Что за глупые разговоры — правы, не правы. Если бы этот мир жил сам по себе, по своим законам развития, без вмешательства извне, то я еще могла бы еще остаться сторонней наблюдательницей. Но вы посмотрите, что там творится: Глухарева и Каширский, люди из нашего мира, совершают всякие пакости, служа самым темным силам. Так называемые наемники, гнуснейшее отребье наших же «бандформирований», переправляются туда и творят полный беспредел. Но это еще цветочки. Какие-то, — здесь Надя в сердцах употребила такое словечко, от которого даже Дубов и Серапионыч слегка покраснели, — тащат туда нашу взрывчатку и наши отравляющие газы! Я уж не говорю про этого гэбульника, или кто он там был на самом деле, Михаила Федоровича, который самим Путятой вертел, как хотел! И вы предлагаете стоять в сторонке и ни во что не вмешиваться?

— Ну а что вы, Наденька, можете предложить взамен? — тихо спросил доктор. — Привести других наемников, в противовес тем, кого вы называете отребьем? А для борьбы с кагебистами задействовать агентов ЦРУ?

— Я не знаю, что делать, — как-то сникла Надежда. — Но вижу одно: страна безудержно катится в самую гнусную диктатуру, доносы, тотальный страх, расстрелы, Гулаг и тридцать седьмой год!

— Наденька, это вы о Кислоярском царстве? — как бы мимоходом спросил Дубов.

— Да нет, извините, это я так, о своем, — вздохнула московская журналистка.

— Мне кажется, Надя, вы сгущаете краски, — попытался было возразить Василий, но неожиданно Чаликову поддержал Серапионыч:

— Знаете, я, конечно, сам тридцатые годы не застал, но в молодости лично знавал многих свидетелей той эпохи. И то, что я наблюдал в Царь-Городе, напоминает годы эдак тридцать четвертый, тридцать пятый… Нет, вроде бы в массовом порядке еще не сажали и не расстреливали, но страх уже крепко засел в людях. Вроде бы никто ничего не запрещает, но все знают, что можно говорить, а о чем лучше помолчать. Это трудно объяснить на словах, но вы меня понимаете.

— Вот-вот, а отравление князя Борислава вкупе со взрывом на Сорочьей — это убийство Кирова и поджог Рейхстага в одном флаконе, — усмехнулся Василий.

Трудно сказать, до чего дошла бы эта дискуссия, но ее пришлось прекратить — спустившись с городища и миновав широкую поляну, путники достигли автобусной остановки. Там стояли несколько человек, главным образом дачники из садового кооператива «Жаворонки».

— Здравствуйте, Ольга Ильинична, — приветливо сказал доктор, пристроившись рядом с одной из пассажирок, представительною дамой с ведром крыжовника.

— Владлен Серапионыч! — чуть вздрогнув, обернулась дама. — Наденька, Василий Николаич! Откуда вы взялись?

— Да из моей хибарки, — непринужденно соврал доктор. — Засиделись за чаем, а потом в обход городища — и сюда. Всё боялись, что опоздаем.

— Минуты через три должен подъехать, — глянув на часики, заметила Ольга Ильинична. Как уже читатель, наверное, догадался, это была та самая писательница Заплатина, которой Серапионыч вчера двадцать лет назад «напророчил» большое литературное будущее.

— Ольга Ильинична, а вы радио не слушали? — продолжал Серапионыч.

— Нет. А что?

— Ну, тогда присядьте на лавочку, а то упадете. Вас, уважаемая Ольга Ильинична, за роман «Камасутра для Мики-Мауса» выдвигают на Нобелевскую премию по литературе.

Заплатина уже поняла, что доктор над ней по привычке подшучивает, и охотно включилась в игру:

— Владлен Серапионыч, а вы ничего не перепутали? Насколько я помню, «Камасутру» написала не я, а Даша Донцова.

— А-а, ну, значит, на Нобелевку выдвигают мадам Донцову. Тоже весьма, весьма достойная кандидатура…

Но тут подъехал автобус — отнюдь не раритетный «Львов», а чуть менее допотопный «Икарус» — и все пассажиры загрузились в него, а Серапионыч даже помог Ольге Ильиничне затащить туда ведро крыжовника.

Теперь мы должны ненадолго приостановить наше повествование, стремительно летящее к концу, дабы представить некоторые объяснения уважаемым читателям, у коих наверняка уже начало рябить в глазах от многочисленных самозванцев и двойников царя Путяты, явившихся в Царь-Городе сразу после съедения законного Государя (или, как выразился бы незабвенный М. Е. Салтыков-Щедрин, после его «административного исчезновения»).

Если с первыми двумя лже-Путятами — скоморохом Антипом и людоедом Херклаффом — все более-менее ясно, то для того, чтобы объяснить подоплеку появления третьего самозванца, нам, пожалуй, придется слегка углубиться в события недавнего прошлого. А заодно постараемся дать ответы и на другие вопросы, неизбежно возникшие по ходу повествования.

Начнем как бы немного издалека. В славном городе Кислоярске проживал некто Михаил Федорович — сначала агент-осведомитель, а затем штатный сотрудник районного отделения Комитета госбезопасности. За долгие годы службы в этой уважаемой организации он приобрел огромный опыт работы, не говоря уже о профессиональных навыках. Но увы — масштабы небольшого городка не давали ему перспектив карьерного роста, а на работу в область, не говоря уже о столице, Михаила Федоровича отчего-то не приглашали. С распадом же СССР он и вовсе остался не у дел — молодая, но гордая Кислоярская республика отказалась от многоопытных старых чекистов, а перебираться куда-то «наудачу» ему не хотелось. Нет, конечно же, Михаил Федорович не бедствовал — московское начальство его не забывало и иногда подкидывало разные мелкие поручения, перепадала и другая работка, о которой он предпочитал не распространяться даже в разговорах с друзьями — но все это было не то. Михаилу Федоровичу страсть как хотелось такого дела, в котором он мог бы раскрыть все свои недюжинные таланты, пустить в ход весь многолетний опыт.