— Ну, что вы там? — окликнул Семенов, не заметив предостерегающего жеста Бармина. — Слышали? Будем запускать вручную.

— Вручную? — Филатов оттолкнул Бармина, порывисто обернулся. Глаза его, и так покрасневшие, ьалились кровью. — Вручную? Да ты знаешь, что такое запускать здесь вручную? Дудки! Лягу и подохну! Пропадите вы пропадом вместе со своим Востоком!

Филатов рванулся было па свежий воздух, но его силой удержал Гаранин.

— Ты просто очень устал, Веня, — сказал он. — Саша, помоги ему лечь отдохнуть.

Филатов сбросил с плеча руку Гаранина, всхлипнул. К нему подошел Семенов.

— Молод ты еще подыхать, Веня, — дружески улыбнувшись, сказал он. — Забыл, что «Москвича» хотел купить и на юг махнуть?

— К черту? — все громче всхлипывал Филатов. — Всех к черту!

Семенов пристально всмотрелся в него, неожиданно схватил одной рукой за грудь, а другой ударил по лицу, один раз, второй. Филатов отшатнулся, сжал кулаки и дико расширил глаза.

— За что, гад?

— За то, что не хочешь жить, сукин ты сын! — заорал Семенов. — А я заставлю тебя, понял?

— Не заставишь…

— Заставлю — силой!

— Не имеешь права…

— Ошибаешься, имею! — Семенов снова встряхнул Филатова и толкнул его на покрытую спальным мешком скамью. — Возомнил о себе, пацанье! Хозяин твоей жизни на станции — я! Ты лишь оболочка, в которой она трепыхается, понял?

— А ты…— Филатов попытался подняться.

— Как разговариваешь, мальчишка! — загремел Семенов, силой удерживая Филатова на месте. — Мы с тобой на брудершафт не пили!

— Хорошо…— Глаза Филатова постепенно приобретали осмысленное выражение. — После зимовки я тебе… я вам… кое-что припомню. Память, отец-командир, у меня хорошая… Так врежу!

— Вот это «речь не мальчика, но мужа», — согласился Семенов. — После зимовки. Тогда что — по рукам?

Филатов растерянно пожал протянутую ему руку. Криво усмехнулся, встал.

— Так врежу..

— Подготовился, Женя? — деловито спросил Семенов — Одной лампы хватит или лучше двумя?

— Еще сожжем друг друга… А можно и двумя.

— Веня,-окликнул Семенов,-бери вюрую лампу И по-быстрому, время не ждет.

Пока механики разогревали картер дизеля, Семенов, прикрыв глаза, отдыхал и приводил в порядок свои мысли.

В то мгновение, когда он понял, что из второго аккумулятора вытек электролит и стартерный запуск стал невозможен, сознание безысходности затуманило мозг. Двое суток собирали дизель, не только душу — плоть свою, сердце, легкие и кровь вложили в него, и все перечеркнула ничтожная трещина в корпусе аккумулятора. Вспомнилось чье-то: «Улыбочка, как трещинка, играет на губах» Нет, не улыбочка — ехидная усмешка, гримаса пиковой дамы! И не играет, шипит: «Зря старались, голубчики, дизель еще попьет из вас кровушки!»

Одна никчемная трещинка — всю работу!

Сизифов труд — вручную на Востоке запускать дизель. Израсходовались люди, разменяли, истратили последний рубль. Тоже чье-то: «Похоронили мы силы наши под обломками наших надежд». Двое уже так думают, усмехнулся про себя Семенов, — ты и Филатов. А может, один ты, погому что Филатов больше ни о чем думать не станет — он будет вкалывагь, пока сердце не лопнет.

— Саша, — негромко позвал Семенов, — будь другом, приготовь кофе. Покрепче.

Был уже такой случай, когда в мгновение рухнули надежды и малодушно хотелось умеречь. Ну, шурф не в счет, там умирать было стыдно — из-за собственной глупости, да еще в одиночку. Случилось это много лет назад на Льдине, под самый конец полярной ночи. Двое суток торосы давили, крошили Льдину, ушли под воду кают-компания и дизельная, поломало домики. Двое суток без сна и отдыха по мосткам, перекинутым через трещины, люди таскали ящики и мешки с продовольствием, палатки и оборудование — спасались от вала торосов. И вот наконец подвижки прекратились, все стихло. Полумертвые от усталости, кое-как установили палатки и только улеглись кто куда, как снова толчок и грохот лопающегося льда. И тут Семенов вывихнул руку. Как это произошло, он не понял, лишь почувствовал удар и дикую, непереносимую боль. А жаловаться было некому, нужно снова таскать ящики и мешки, и он, едва ли не теряя сознание, таскал одной рукой, пока не споткнулся на мостике и не упал в ледяную воду Тогда-то он и готов был умереть, но Андрей не позволил

— подцепил багром за каэшку, удержал на поверхности, вытащил. А дальше было забытье, сон с кошмарами и пробуждение в жарко натопленной палатке.

— Пей, Николаич. — Бармин протянул кружку. — Беру твой метод на вооружение, даже название придумал.

— Какой метод? — пе понял Семенов.

— Мордобой как средство прекращения истерики.

— Брось, — поморщился Семенов, прихлебывая кофе. — А то как врежу…

Они рассмеялись.

— Кофе, ребята! объявил Бармин. — Держите кружки.

— Принимайте гостя! — послышался голос Гаранина, и в дизельную тихо скользнул Золосан. Шкура его свалялась, морда вытянулась, а хвост, который Волосан всегда так гордо держал трубой, волочился по полу.

— Как это я забыл! — ахнул Бармин, доставая из кармана тюбик. — Ко мне, бедолага! Открой пасть. И не смотри на меня грустными собачьими глазами, срок твоей путевки еще не истек «О люди, куда вы меня затащили? — спрашивает Волосан. — Кончайте эту прескверную шутку!» А-а, нравится?

— Что это у тебя? — поинтересовался Гаранин.