«А почему – мы?» – спросил Зуза, но ему никто не спешил ответить.

«Вы будьте готовы пальнуть в них», – подала свои мыслеощущения Мира.

И все разом изменилось. Сначала Ромка ощутил огромный по силе эффект отрицания, что-то вроде: «Как же можно в них стрелять? Они же – ангелы!!» Потом эта струя возмущения приняла состояние видимости, будто бы и в самом деле природа Чистилища могла ходить течениями, словно вода в океане, и это впечатление покатилось назад, качнуло фалангу ангелов, дошло до пятого экипажа, разом отбросив его назад на значительное, хотя и не очень надежно определяемое, расстояние, потом дошло до второго… Вот параскаф Блеза оно закружило уже, как щепку в сильном водовороте, они даже принялись бороться, чтобы восстановить управление, и у них долго ничего не получалось.

И голубой горизонт тоже стал далеким, даже тихо так, почти неприметно принялся гаснуть. Словно они и в самом деле чуть не дошли до Рая.

«Я все испортила?» – с делано-невинными модуляциями подумала для всех Мирка. В ответ она не приняла ни одного упрека, она получила нечто похуже, полное отсутствие ментального и душевного внимания к себе. Это было, как если бы от нее все отвернулись.

«Мистика какая-то», – это уже не выдержала и оттранслировала свое настроение Валентина. Впрочем, она тут же почти исправилась всеобщим оповещением: «Первый параскаф вернулся».

Ромка попробовал увидеть его на внутреннем обозрении шлема, управляемом и мысленными командами. Что-то мелькнуло, очень быстро, глаза уже не успевали точно отслеживать зал с машиной на первой позиции. Вместо этого он ощутил, что от нее пахнет паленым металлом, будто от танка, который только что подбили из крупного орудия и он еще не остыл. Эти наведенные впечатления пушек, раскаленных беспрерывной стрельбой, были бы интересны, но мысли у него из-за истощения были теперь такими незаметными для остальных, что их, кажется, никто и не воспринял.

Но нет, его отчетливо почувствовали ребята, которые еще находились в Чистилище. Они пробовали выстроиться в подобие правильного треугольника, но это выходило у них трудно. Они теряли друг друга, у них пропадала связь. Похоже, каждая из машин должна будет выныривать из Чистилища самостоятельно.

«А ведь имелась опасность, что первый экипаж сумеет как-то… привить инъекцию страха трем остальным», – подумали Мира и Веселкина едва ли не одновременно, по старательно и выверенно установленному только между ними сопереживанию. Но Ромка их каким-то образом услышал. Или понял ментально?.. «Да какая разница», – с неожиданной почти злобой взорвался он.

Умом-то он понимал, что соображение это правильное, его следовало бы спокойно проанализировать. Но он после всего, что принял на себя, просто одеревенел. Скорее всего, сказывалась усталость, слишком трудно пришлось сегодня работать. И как часто бывает и с более достойными, чем Ром Вересаев, людьми, усталость вызвала у него неконтролируемое раздражение. Ему следовало выходить из связи с ребятами, иначе он мог им помешать… Он стал мысленно подготавливать свой уход из общей системы.

Последнее, что он понял, прежде чем окончательно вернуться к себе реальному, отключенному от приборов, был вскрик-всхлип-стон Миры, почти вслух: «А почему все меркнет? Ведь это Вересаев выходит из приборного режима, а не я?»

Оказывается, вся связь оттуда на Миру и на Веселкину прокатывала каким-то образом через него, через его психику и нервы, его присутствие в том, запредельном мире. Но ему сейчас и это было без разницы, он слишком устал.

На восстановление экипажей после последнего «нырка» в Чистилище отвели совсем немного времени, но никто не возражал, даже не удивлялся. И как бы ни отслеживал эту ситуацию Ромка, не мог он наверняка сказать, чего здесь больше – обыкновенного русского «надо» либо они все разом самонадеянно впали в некий автоматизм, вызвавший едва ли не безразличие к тому, как и что они делали. Оба варианта были по-своему плохи.

Инициатором этого автоматизма или необходимости был, конечно, генерал. Он вообще мало понимал в том, как функционирует система, которой он взялся управлять, или ему не объяснили, а может быть, объяснили, но он не принял это в расчет. Зато следующий «нырок» подготовили действительно быстро, уже через два дня состоялся инструктаж, после которого летуны-иномерники должны были отправляться в душ, а всем остальным, прежде всего техподдержке, следовало готовить приборы записи всего, что будет происходить с параскафами, как бортовые, так и внешние, которые были установлены в лабораториях Романа и Миры.

Перед самим инструктажем, который проходил опять же в большом зале, у двери Ромка столкнулся с Симоро Ноко, который, как оказалось, его поджидал. Он сдержанно по-японски поклонился Веселкиной, потом, заметно глубже, Роману.

– Роман-сан, есть идея, чтобы я помогал вам в работе, вторым номером за Валей-сан.

– Это зачем же? – сварливо поинтересовалась Веселкина. – Мы вроде бы и сами с усами.

– Так будет лучше, вы почувствуете это, – спокойно отозвался японец. – А усики ваши я нахожу и без вашего напоминания совершенно прекрасными. – Он не понимал этой поговорки, принял ее слишком дословно.