Шрифт:
Многие опять хохотнули. А Ромка сел, втайне уже жалея, что так-то вот шутовством решил отделаться. И вышло плохо, да и сел он зря.
Все уже стали подниматься сами, без распоряжения или какого-либо знака от начальства. В самом деле, кому нужно было это распоряжение, если все и так понятно? По крайней мере, на это можно было надеяться.
7
Авдотья вошла после вспышки и потери управления в состояние кайфа на редкость легко. С удовольствием подумала, что наработки-тренировки-опытность все же дают себя знать, многое она делала автоматически уже не только мыслями, своим пси и даже руками, но и правильным отношением к делу. Она осмотрела все, до чего могла дотянуться вниманием.
Чистилище было на месте, как, мысленно хохотнув, отметила она, ее поддержал Андрис Пачулис. Ему тоже было хорошо, он тоже плавал в волнах эйфории, самого незамутненного счастья. Это свидетельствовало о том, что он тоже достиг некоего условного для себя умения или мастерства, а то и совершенства.
А вот Паша Пресняков был хмур, он только подчинялся Авдотье, но сам почти не выбрасывал энергию на эмоции. Антонина попробовала его подбодрить: «Четвертый экипаж, почему в грустях?» – «Нечего тут веселиться, Авдотья, нам бы…» Дальше шло что-то неразборчивое, никто не стал в это и вдумываться. Амиран почти лениво, не пробуя быть слышимой, высказалась: «Сменить бы такого кислого, может, легче проходил бы старт». – «Старт мы и без всяких прочих условий прошли ого-го! Каково-то дальше будет?»
«Тоже будет хорошо», – приказала Авдотья и припрягла своего анимала Амиран и Андриса, чтобы они подавали ходовую пси на резонаторы, тогда оба пилота, Тоня Латуш и Берта-Мария Панвальд, впряглись в работу. Они погнали машины с некоторой лихостью, набирая условный ход, да так, что по броне обеих машин даже блики и разряды внешней плазмы побежали. Еще немного, казалось, и они вовсе вырвутся из этого окружения и еще куда-нибудь попадут… Вот только куда? Дальше-то было некуда, пока что для человечества это Чистилище – непонятное и грозное, как бы ни веселились некоторые из пилотов-иномерников, – представлялось пределом всего известного мира.
«Странно выходит, связи с другой парой нет, а ведь должна быть, – решила высказаться Генриетта. И тут же пояснила, хотя все уже поняли ее, а если не поняли до конца, то все равно объяснять не следовало… – У нас обоих присутствие тут почти на сорок процентов, мы едва ли не в реале здесь и сейчас». – «Вот потому и плазма видимой сделалась», – добавил неожиданно Зуза Освальд. Он тоже, оказалось, следил за всем, как ему и полагалось по штату, и даже о баскетболе или о чем-то подобном, что обычно гуляло в его сознании, не грезил. Авдотья напряглась, не высказала ли она последнее соображение настолько явно, что и другие сумеют прочитать? Но выяснилось, что вышло даже лучше: те, кто хотел, кто был правильно настроен, это соображение поймали, а те, кому этот полет казался трудным и напряженным, ее мыслей не уловили.
И все же Паша Пресняков ее чуть одернул: «Пятый экипаж, вы бы посерьезней». – «Согласна», – вынуждена была отозваться Авдотья, командир этого пятого.
Они почти беспрепятственно неслись вперед, Авдотье уже начинало казаться, что они видят голубой горизонт, хотя было, пожалуй, рановато.
«Мне кто-то говорил, что странные штуки, по расчетам научников, должны появляться, только когда мы пятьдесят процентов своей реальности тут наберем. Если начнется раньше, это должно нас напрячь-озаботить».
Серый фон Чистилища был хоть и прозрачней обычного, но все же представлялся плотным и слегка слоеным. Вот через эти пласты они и пролетали, причем движение у них происходило рывками, едва ли не с потряхиваниями и даже ощутимыми заносами, как на неровном, раздолбанном проселке. Берта-Мария высказалась: «У вас в России даже Чистилище какое-то неровное, как вам, русакам, такое удается?» – «Положим, тут не все русаки», – медленно, будто все еще вникая в смысл шутки, высказался Зуза. «И даже не все славяне», – добавил Пачулис.
«Положим, литовцы все почти славяне по генокоду, только с северными добавками», – отозвалась Правда.
«Как сказать, есть исследования, которые…»
«Все, завязываем с хиханьками, я вижу ангелов», – отрапортавал Пресняков. Они все тоже их видели – безмерные, вверх, вниз, в глубину до необозримых пределов плотными и едва ли не ровнехонькими рядами расположились каплевидные полупрозрачные тела чего-то, что производило в сознании ощущение живой материи, едва ли не разумной и частично – да, опасной. Впрочем, сейчас возникало еще и другое впечатление: если постараться и умело с ними обойтись, тогда они могут оказаться не совсем враждебными…
Авдотья проверила взглядом, а не только прочими ощущениями, как обстоит дело с машиной Преснякова. Он шел в условных двух-трех километрах чуть сзади и слева, можно было вывернуть его, чтобы он выставил передний свой край к движению, а то он неточно соблюдал положение по вектору направления, но Авдотья не стала этого делать, вмешательство в управление другой машины могло обернуться тем, что пилот потеряет уверенность в какой-нибудь пиковой ситуации. Тоня Латуш это прочитала, выправила полет самостоятельно. Пресняков подвигал пушками, проверяя их, а заодно приспосабливая сознание и пальцы к управлению огнем.