Шрифт:
Умения писать без умения читать может быть вполне достаточно для написания коротких писем и записок размером не более одной-двух страниц. Но для Говарда, как он сам говорил, его положение было приблизительно таким, как если бы, ампутировав ногу, ему великодушно оставили бы зачем-то носок и ботинок. Как мог он вернуться к прежней своей профессии – сочинению изощренных детективных повествований, как мог он делать правку и редактировать собственные тексты (что приходится делать любому писателю) при полной неспособности читать? Конечно, можно было привлечь помощников, которые читали бы ему вслух, можно было бы воспользоваться компьютерной программой, которая сканировала бы написанное и трансформировала в звукозапись. Это означало бы радикальный переход от чтения и письма к прослушиванию устной речи. Но желательно ли это и, главное, возможно ли?
Точно такой же вопрос со всей остротой встал перед другим литератором, которого я консультировал за десять лет до Говарда. Чарльз Скрибнер-младший тоже был «человеком букв», являясь президентом издательского дома, основанного его прадедом в сороковых годах девятнадцатого века. Когда Скрибнеру перевалило за шестьдесят, у него развилась алексия, предположительно на почве дегенеративного процесса в зрительных областях головного мозга. Это была тяжелая проблема для человека, в свое время издававшего сочинения Хемингуэя и других выдающихся писателей, человека, вся жизнь которого была связана с чтением и письмом.
Будучи книгоиздателем, Скрибнер не слишком одобрял аудиокниги, которые незадолго до того стали доступны широкой аудитории, но теперь он решил коренным образом перестроить свою жизнь, переключившись на прослушивание книг. К его удивлению, это оказалось не так трудно, как он ожидал. Он даже стал получать немалое удовольствие от такого прослушивания.
«Мне бы никогда не пришло в голову, что в один прекрасный день эти говорящие книги станут существенной частью моей интеллектуальной жизни и заодно занимательным развлечением. К настоящему времени я, должно быть, «прочитал» сотни таких книг. С детства я так и не научился читать быстро, но зато очень хорошо запоминал прочитанное. Парадоксально, но факт: теперь, когда я прослушиваю книги, скорость чтения для меня возросла, а уровень запоминания остался прежним. Могу честно признаться, что для меня обнаружение иного способа чтения стало настоящим открытием – волшебным «Сезам, откройся!» – и помогло по-прежнему наслаждаться литературой» 23 .
23
Когда мы познакомились, Скрибнер дал мне свои краткие воспоминания, которые незадолго до этого надиктовал. В воспоминаниях он описал свою алексию и свой способ приспособления к ней. Впоследствии он опубликовал это эссе в виде послесловия к своей книге «Сеть идей», из которой и взята эта цитата.
Так же как и Говард, Скрибнер сохранил способность писать, но невозможность читать написанное так огорчила его, что он решил не писать сам, а диктовать, чего раньше никогда не делал. По счастью, и этот опыт оказался удачным – удачным настолько, что Скрибнер смог написать более восьмидесяти газетных колонок и две книги мемуаров о своей книгоиздательской жизни. «Возможно, – писал он, – это еще один случай той инвалидности, что позволяет отточить мастерство». Никто, за исключением ближайших друзей и членов семьи, не знал и не догадывался об этом радикальном изменении в профессиональной жизни Скрибнера.
Можно было бы ожидать, что и Говард тоже перейдет к слуховому и устному образу существования в профессии, но он решил действовать иначе.
Через неделю после поступления в лечебницу «Маунт Синай» Говарда перевели в реабилитационное отделение, где он провел почти три месяца, разбираясь с тем, что он теперь мог, а чего не мог делать. Когда он не пытался читать, то легко забывал о своей алексии.
«Небо по-прежнему оставалось синим, солнце знакомо светило в окна больницы, мир не изменился. Алексия давала о себе знать только тогда, когда я пытался, как прежде, зарыться носом в книгу. Я снова видел шрифт, и он, увы, напоминал мне, что с чтением у меня большие проблемы. Так родилось искушение полностью отказаться от чтения».
Но очень скоро он понял, что ни как писатель, ни как читатель не способен с этим примириться. Аудиокниги, твердо решил Говард, не для него. Он по-прежнему был не в состоянии различать даже отдельные буквы, но был преисполнен решимости научиться читать заново.
Через два месяца после инсульта и госпитализации Говард продолжал страдать, помимо всего прочего, от неузнавания мест, в которых находился. Он легко мог заблудиться в больнице – и это происходило с ним по три-четыре раза в день. Он был не в состоянии найти свою палату до тех пор, пока не научился наконец узнавать свой этаж – «по потолочному светильнику, расположенному прямо напротив лифта». Говард продолжал страдать также предметной агнозией. Даже вернувшись домой, как вспоминал он впоследствии, «я продолжал обнаруживать банки с тунцом в посудомоечной машине, а стаканчики с карандашами в холодильнике».
Но в том, что касалось чтения, произошло явное улучшение: «Слова уже не выглядели написанными буквами незнакомого алфавита. И сами буквы выглядели как привычные английские, а не как сербскохорватские, как мне это казалось сразу после инсульта».
Существует две формы алексии: тяжелая, при которой больной теряет способность распознавать даже отдельные буквы, и более легкая форма, при которой больные могут распознавать буквы, но только по отдельности – не в составе слов, а по очереди, одну за другой. У Говарда, насколько можно судить, болезнь перешла в эту более легкую форму – возможно, благодаря восстановлению поврежденных инсультом тканей или благодаря использованию (а возможно, и созданию) мозгом новых нейронных связей 24 .
24
Повреждение мозга в результате инсульта, опухоли или дегенеративного заболевания может привести к стойкой алексии. Однако существуют также формы преходящей алексии, возникающей в результате временного расстройства в системе распознавания образов, как это бывает, например, при мигрени. (Эти состояния были описаны многими авторами, в частности Флейшманом, Бигли, Шарпом и др.) У меня и самого однажды случилась такая алексия, когда я утром ехал по делам на машине. Я вдруг обратил внимание на то, что не могу прочитать названия улиц – они казались мне написанными каким-то архаичным шрифтом, вероятно, финикийским. Первой мыслью было, что это мне не померещилось. В Нью-Йорке часто снимают кино, и я решил, что измененные уличные надписи – это дело рук киношников. Но когда вокруг букв появились свечение и мерцание, я догадался, что финикийские буквы – это проявление мигренозной ауры, которая и вызвала у меня приступ преходящей алексии.Алексия может наблюдаться и при эпилепсии. Недавно я обследовал больную, которая рассказала, как чтение (причем только и исключительно чтение) провоцирует у нее эпилептические припадки. Первым их проявлением бывает именно алексия. Слова и буквы внезапно становятся нечитаемыми, и больная сразу понимает, что это – продрома припадка, который обычно начинается через несколько секунд. Если больная находится дома одна, то она ложится и начинает повторять наизусть алфавит. Когда к ней возвращается сознание, она в течение двадцати минут страдает моторной и сенсорной афазией – то есть теряет способность произносить и понимать слова.
Пользуясь этим неврологическим улучшением, Говард с помощью врача начал заново овладевать навыком чтения. Он медленно и с большим трудом принялся расшифровывать слова – букву за буквой, заставляя себя угадывать названия улиц и магазинов, а также газетные заголовки. «Знакомые слова, – говорил он, – включая мое собственное имя, представлялись мне незнакомыми блоками печатных букв, и мне приходилось медленно произносить слова – звук за звуком. Но каждый раз любое слово, которое я пытался прочесть, казалось мне совершенно незнакомым». Тем не менее Говард проявил настойчивость. «Даже несмотря на то что чтение было медленным и давалось мне с огромным трудом, доводя меня до отчаяния, я чувствовал себя читателем. Случившийся со мной удар, поразивший мой мозг, не смог сделать меня другим. Чтение было частью меня самого. Я не мог прекратить читать, как не смог бы остановить биение своего сердца. Одна мысль о том, что я буду отрезан от Шекспира и компании, вызывала у меня тошнотворную слабость. Моя жизнь базировалась на чтении всего, что только попадалось мне на глаза».