«Проблема осталась, она не исчезла, – пишет Говард, – но я сделался умнее и научился с ней справляться».

Наше лицо обращено к миру с момента нашего появления на свет до момента смерти. На нашем лице отпечатываются наш возраст и наш пол. Лицо выражает наши эмоции – явные и инстинктивные, о которых писал Дарвин, и скрытые и подавленные, о которых писал Фрейд, – и даже наши мысли и намерения. Мы можем восхищаться руками, ногами, грудью, ягодицами, но только лицо мы называем «прекрасным» не только в смысле эстетическом, но также нравственном и интеллектуальном. Лицо – самый достоверный паспорт нашей личности. У каждого из нас лицо несет на себе отпечаток опыта и характера – не зря говорят, что к сорока годам человек имеет то лицо, которого он заслуживает.

В возрасте двух с половиной месяцев младенец начинает отвечать улыбкой на улыбку. «Когда ребенок улыбается, – пишет Эверетт Эллинвуд, – это обычно вызывает у взрослого потребность взаимодействия: потребность улыбнуться, заговорить, взять дитя на руки – другими словами, начать процесс общения… Взаимопонимание в отношениях матери и ребенка возможно только благодаря непрерывному «диалогу лиц». Лицо, считают психоаналитики, является первым объектом, приобретающим визуальный смысл и значимость. Но выделяет ли наша нервная система лица в особую категорию?

У меня, сколько я себя помню, всегда были трудности с распознаванием лиц. Я не слишком сильно задумывался об этом, когда был ребенком, но став подростком и попав в новую школу, я впервые столкнулся с тем, что эта неспособность часто приводит к недоразумениям. Моя неспособность узнавать одноклассников по внешнему виду обычно трактовалась ими как нежелание, что вызывало недоумение и обиду. До них не доходило (да и с какой стати?), что я страдаю нарушением восприятия. Близких людей я обычно узнавал без проблем, особенно ближайших друзей – Эрика Корна и Джонатана Миллера. Но я узнавал их только благодаря тому, что легко запомнил их бросающиеся в глаза отличительные черты: у Эрика – густые брови и массивные очки с толстыми линзами, а Джонатан – длинный и неуклюжий, с копной рыжих волос. Джонатан в отличие от меня очень четко подмечал осанку, походку, жесты, выражения лиц – и уже никогда их не забывал. Через десять лет после окончания школы, когда мы рассматривали школьные фотографии, он без труда узнавал сотни людей, в то время как я не узнавал никого.

Впрочем, проблемы у меня были не только с лицами. Если я отправлялся на прогулку или катался на велосипеде, то мне приходилось держаться хорошо знакомого маршрута, и если я от него хоть немного отклонялся, то рисковал безнадежно заблудиться. Моя душа жаждала приключений, мне хотелось видеть новые, неизведанные места, но я мог на это решиться, только гуляя или катаясь с другом.

Теперь, в возрасте семидесяти шести лет, несмотря на непрекращающиеся попытки как-то компенсировать этот недостаток, я по-прежнему испытываю трудности с идентификацией лиц или местности. Обычно я совершенно теряюсь, если вижу людей вне привычного контекста, даже если я встречал какого-то человека всего пять минут назад. Такое случилось однажды утром после моего визита к психиатру (я ходил к нему на прием дважды в неделю в течение нескольких лет как раз в связи с этой проблемой). Через несколько минут после того, как я покинул его кабинет, со мной в вестибюле здания поздоровался неброско одетый мужчина. Я не понял, откуда этот незнакомец меня знает, и мое недоумение продолжалось до тех пор, пока швейцар не назвал его по имени, – естественно, этот человек оказался моим психоаналитиком. (Моя неспособность к распознаванию лиц стала темой нашего с ним следующего сеанса – думаю, что он не согласился со мной в том, что это неврологическая, а не психиатрическая проблема.)

Несколько месяцев спустя ко мне в гости приехал мой племянник Джонатан Сакс. Мы вышли на прогулку, – я в то время жил на Маунт-Вернон в Нью-Йорке, – но тут начался дождь. «Лучше нам вернуться», – сказал Джонатан, но я оказался не в состоянии найти ни свой дом, ни свою улицу. После двухчасовых блужданий, промокнув до нитки, мы вдруг услышали, как кто-то громко окликает меня по имени. Это оказался мой домохозяин – он сказал, что видел, как мы два или три раза прошли мимо дома, видимо, не узнавая его.

В те годы я ходил на работу в больницу на Аллертон-авеню в Бронксе из Маунт-Вернона по Бостон-Пост-роуд. Несмотря на то что я проделывал этот путь дважды в день в течение восьми лет, дорога так и осталась мне незнакомой. Я не узнавал зданий по обе стороны улицы, я часто сворачивал не в те переулки и сознавал это, только увидев один из двух безошибочных ориентиров: с одной стороны это была Аллертон-авеню с большим дорожным указателем, а с другой – Бронк-Ривер-Паркуэй, нависавший над Бостон-Порт-роуд.

Со своей помощницей Кейт я проработал шесть лет до того, как мы с ней однажды назначили встречу с нашим издателем. Я приехал и, войдя в приемную, назвал секретарю свое имя. Я не заметил, что Кейт уже пришла и сидит на стуле здесь же. Я видел, что дожидается приема еще какая-то молодая женщина, но не узнал ее. Улыбаясь, она через пять минут сказала:

– Привет, Оливер. Мне было просто интересно, сколько тебе потребуется времени, чтобы меня узнать.

Праздничные вечера, даже мои собственные дни рождения, – для меня настоящее испытание. (Дошло до того, что Кейт просила моих гостей надевать на одежду карточки с именами.) Меня неоднократно обвиняли в «рассеянности», и, без сомнения, это так и есть. Но я считаю, что по большей части то, что называют моей «застенчивостью», «затворничеством», «неспособностью к общению», «эксцентричностью» и даже «синдромом Аспергера», является на самом деле следствием моих трудностей с распознаванием лиц.

Проблемы с узнаванием лиц распространяются не только на моих близких и любимых людей, но даже и на меня самого. Так, однажды я уже собрался было извиниться перед высоким седобородым человеком, с которым едва не столкнулся, и только в последний момент сообразил, что это мое отражение в большом зеркале. Противоположный случай произошел однажды в ресторане. Я сидел за столиком на веранде и, глядя в оконное стекло, как в зеркало, принялся расчесывать бороду. И был немало поражен, увидев, что мое отражение, вместо того чтобы причесывать бороду, удивленно на меня смотрит. Оказалось, это был седобородый человек, сидевший в зале. Наверное, он не мог понять, почему я прихорашиваюсь, глядя ему в глаза.