— И о постыдном шесте Квасира, — вставил Квасир, когда я снова умолк. Он развернул отрезанную голову мула и насадил ее на копье, испещренное рунами, затем с силой всадил торец в трещину в камнях и повернул мертвую голову глазами в сторону Йорсалира. Я ничего не сказал, ибо только что-то важное могло заставить Квасира прервать ярла.

— Я сработал этот позорный шест своими руками и обращаю позор на Йорсалир и на духов-хранителей этой земли, чтобы они вечно сбивались с пути, не могли отыскать свои жилища, чтобы по всей этой земле утвердился раздор, покуда всякий здешний человек не примет истинных богов, асов и ванов. — Квасир вскинул руки и развел в стороны. — Я говорю дальше и скажу вот что. Да, я был окрещен в новую веру Белого Христа братом Иоанном, но это была ошибка, потому что Христос отказывается спасать даже собственных жрецов! А раз так, какой мне от него прок? Я говорю, что впредь буду почитать лишь асов и ванов и еще буду чтить дис, богинь очага, с этого времени и до конца своих дней, и больше от них не отрекусь. И обещаю принести им в жертву многие жизни, дабы они простили меня за мое отступничество.

Это было сильно. Побратимы зашевелились, принялись перешептываться, словно зашелестел призрачный ветерок. Плечи расправились, головы вскинулись, ладони легли на рукояти, и, будто волки, почуявшие кровь, все глухо заворчали.

Они хотели богатства, славы и милости богов — мы все этого хотим, — и я знал, что они пойдут со мной, хотя от способа убеждения меня подташнивало. Быть ярлом, честно говоря, все равно что сосать серебро — кажется, что такая ценность должна быть сладкой на вкус, но во рту просто остается неприятный привкус. Как после крови.

Мы двинулись в темноту, навстречу неизведанному, снова связанные общей клятвой.

Из пыли, густой, как каша, на дорогу вывалилась толпа оборванцев, сплошные лохмотья и настороженные взгляды, выискивающие, где бы стырить плод или корень, цветок или лепешку навоза. Мухи следовали за ними, жирные от крови.

Они нахлынули на нас, растеклись, словно ручей у камня, а затем вдруг остановились в замешательстве, попятились, чтобы не угодить под горячую руку. Те мутноглазые детишки, которым хватило дерзости просить у нас милостыню, быстренько оказались схвачены за шиворот усталыми и явно напуганными матерями. Эти люди вынужденно покинули свои дома и отказались от привычного образа жизни, и их бог, похоже, повернулся к ним спиной.

— Сотни две или около того, — сказал Гарди, садясь, чтобы изучить свои израненные босые ноги. Он прибежал из дозора, и теперь его ступни кровоточили.

— Откуда они?

Гарди мотнул головой куда-то на юг и пожал плечами:

— Думаю, полдня пешего пути. Сдается мне, на них напал тот злодей Черное Сердце, вот они и бежали.

Две сотни деревенских, около трети из них мужчины. Эти разбойники изрядно прибавили в числе и наглости, если напали на столь многолюдную деревню и взяли верх.

Сквозь толпу, вдруг попадавшую на колени и завывавшую, точно стая беспокойных кошек, протолкался какой-то старик. Он опирался на посох, одежды были рваными и грязными, лицо вытянутое, щеки ввалились, борода спутана; он остановился перед нами и обратил на нас скорбный взор глаз-оливок. Затем он поклонился и произнес что-то по-арабски — и немало удивился, когда с полдюжины спекшихся на солнце чужестранцев с лицами как задницы ответили ему подобающим образом.

Он тогда зачастил дальше, и из его скороговорки я понял, что мы вроде как их убьем, потому что у них нет оружия, и такова воля Аллаха. Козленок кивнул, улыбнулся и успокоил старика движением руки.

— Он думает, что мы разбойники, но все же надеется выжить, раз мы до сих пор на них не накинулись, — перевел Козленок. — Его зовут Ахмад, что значит «Достойный восхваления», и он предводитель этих людей из городка Текоа, что лежит под скалами Зиза.

— А он любит поболтать, — хмыкнул Квасир.

— Со страху, — проворчал Финн, затем покосился на меня. — Что скажешь, Торговец?

Я подумал, что у нас в обрез воды и пищи, и вообще мы слишком далеко от того места, где вода бликует на солнце, а чайки громко кричат от радости. И еще подумал, что мы оставили двоих у монахов на холме Аарона — двоих с лицами цвета соломы и с жизнью, вытекающей при каждом вздохе по их ногам. И они наверняка лишь первые из многих.

Вот о чем я думал. Но вслух попросил Козленка узнать у старосты о Мартине и Старкаде, равно как и о любых других афранги, — не ожидая, впрочем, услышать ничего полезного.

Козленок затараторил по-арабски, Ахмад ответил, Козленок внезапно встрепенулся и забросал старика вопросами, а потом повернулся ко мне. Его губы, серые на изможденном лице, дрожали.

— В поселении Ахмада есть развалины римской церкви, — проговорил мальчишка. Его руки как-то странно болтались, будто кожаные ремни на ветру. — Там обитает монах, не грек, а вроде тех, из церкви Аарона. И там были афранги, остались сражаться с разбойниками, вожак которых — человек с алыми волосами. Ахмад опасается, что монах и эти афранги уже мертвы, ибо разбойников было чересчур много, а их вожак — могучий воин. Ахмад говорит, что разбойники одержимы джиннами, но сильно торопились, чтобы не столкнуться с солдатами из крепости Эн-Геди.

— Ага, — заключил Финн, потрепал сияющего Козленка по пыльным волосам и, уронив наземь заплечный мешок, стал развязывать ремешки, стягивавшие скатанную кольчугу. — Настала пора подраться, а, Торговец?

— Кто этот рыжий? — спросил Сигват. — Похож на кого-то из наших.

— Верно, Ингер, — ответил Квасир.

— Ингер? — переспросил Сигват. — Кто такой Ингер?

— Коротышка. — Финн с кряхтением втиснулся в кольчугу. — И кривоногий. Из Хедермарка.