Вершина появилась неожиданно, я тяжело перевалился через край и упал ничком, стараясь отдышаться. Змеиная тропа исчезла в сумраке слева от меня, а наверху не было никаких валов. Основная часть громадного дворца Ирода проступала справа, ветер стонал над холмами, повсюду виднелись странные тени и красные огоньки костров. Где-то поблизости блеяли козы.

Я медленно поднялся, старательно вслушиваясь и следя, чтобы не съехать случайно обратно по предательской осыпи. Вон глыба камня, последняя из толстых колонн, когда-то стоявших вдоль дворцовой дорожки. Я обвязал ее веревкой и сбросил свободный конец с обрыва.

Я ждал, затаившись и наблюдая, а белесая заря разгоралась все ярче. Ветер шелестел в развалинах, подобно горячему дыханию великана. И все же я дрожал.

Квасир влез первым, пыхтя и отдуваясь. Я помог ему взобраться, и он рухнул без сил.

— Задница Одина! Однако…

Финн взлетел по веревке, точно по прямой мачте. Ничуть не запыхавшись, он протянул мне мои щит и меч, которые затащил наверх заодно с собственным оружием. Его улыбка казалась жутким оскалом.

— Молодцом, Торговец. Тебе только по скалам и лазать.

Они взбирались один за другим, хрипатые и потные, лязгая кольчугами, щитами и оружием. Я вздрагивал при каждом новом лязге, опасаясь, что нас раскроют. Даже с веревкой подъем был непростым для мужчин в кольчугах — а Ботольв припер и мою, тщательно свернутую и перекинутую через плечо.

Последним влез Козленок, отчаянно цепляясь за веревку своими мальчишескими ручонками, и у меня снова подвело брюхо — но тут я увидел, что от пояса Козленка тянется кожаный ремень к поясу Ботольва.

Верзила с ухмылкой сел на краю, протянул руку и втянул Козленка наверх, будто спелый колос. Я проглотил сухой комок в горле, потому что не хотел брать мальчишку с нами, но другие озадаченно косились на меня — мол, ты чего, он же побывал с нами во всех предыдущих переделках.

Я прикинул расстояние до ближайшего здания, весьма пышного, пусть и всего двух окон в высоту, и частично обрушившегося. До него пришлось бы бежать по открытой местности, и мне это не нравилось. Арабы должны напасть, когда взойдет солнце, значит, мы здесь слишком долго, сидим глупыми овцами в быстро исчезающем сумраке.

— Что скажешь, Орм? Рванем по-быстрому? — прошептал Финн мне на ухо.

Не знаю, не знаю. В любом случае нас неизбежно засекут, и пусть большинство разбойников греются у костров, кто-то не вовремя отойдет отлить, а до ворот над Змеиной тропой подать рукой. Там почти наверняка дозор, и нас увидят, едва рассветет, а вряд ли разбойники послали в дозор слепого и глухого тупицу.

Как будто в ответ на мои мысли из сумрака раздался крик — ни по-гречески, ни по-арабски, а на северном наречии.

Мы замерли. Крик повторился, на сей раз громче и суровее, и я услышал стук и увидел искру — дозорный пытался зажечь факел. Побратимы переглянулись, явно гадая, как быть, а Финн зарычал. Изо рта у него уже торчал римский костыль, я понял, что он вот-вот гаркнет в ответ — но тут Козленок тоненько заблеял.

Получилось очень похоже на блеяние козы, лучше я в жизни не слышал. Мальчишка проблеял еще дважды. Я стиснул руку Финна, скорее ощутив, чем разглядев его порыв. Северянин на страже? Не друг, но враг…

Дозорный вполголоса выбранился и сгинул в полутьме. Ботольв молча взъерошил волосы Козленку и довольно усмехнулся.

Я поглядел на небо, пытаясь понять, сколько времени у нас в запасе. Хотя — какая разница? Весь окоем уже сделался медово-желтым, а ветер стих.

Один — наш Все-Отец, великий бог. Он оборотень, когда появляется в зримом облике, но если хотите ощутить присутствие Одноглазого, найдите уединенное местечко и подождите. Я делал так и чувствовал, как он движется сквозь лес, в тысячах таинственных звуков, в тихом шелесте ветра, который шевелит листву и ветви, и в яростном вихре, что сотрясает деревья и отмечает путь Дикой Охоты.

Но чаще всего его ощущаешь в той диковинной и жуткой тишине, которая опускается порой на море, горы и лес.

Легко ощутить Одноглазого в земле прозрачных фьордов, студеной воды, голых скал и густых сосновых боров — но той ночью, на пустынной вершине горы в Серкланде мы все ощутили, как Один нисходит в тишине, чтобы, помн и лось, напоить воздух хмелем.

Глаза заблестели, побратимы закивали, заежились от мурашек по коже, догадываясь, что что-то происходит. Что-то коснулось моей руки, и я подскочил, ощупал ее и ощутил влагу и песок.