Я знал, что у него не получится. Вальгард взревел и махнул мечом. Волнистое, испещренное рунами лезвие готово было ровнехонько отсечь Ботольву глупую башку. Он тоже знал, что погибнет, и с рыком стремился в Вальгаллу.

Именно тогда Козленок выпустил оберег Тора и локтем засадил Вальгарду в пах. Потом он рассказывал, что почувствовал удар там, куда и метил попасть, насмотревшись на мертвое тело Ингера, — в тростинку, через которую Вальгард мочился.

Та погрузилась, по его словам, во что-то мягкое. Вальгард согнулся пополам и завопил, его рука с мечом дернулась — и отрубила Ботольву левую ногу ниже колена. Нога взмыла в воздух, разбрызгивая кровь, и даже падая, точно мачта, Ботольв правой рукой схватил Вальгарда за горло, потряс, как собака крысу. А потом повалился навзничь, увлекая врага за собой.

С истошным воплем Вальгард рухнул с уступа и полетел вниз. Он дрыгал руками и ногами, будто пойманная вошь, а затем, с коротким то ли смешком, то ли проклятием, сгинул под пронзительный скрежет рунного клинка по опоре и наконец распластался неподвижно на камнях далеко внизу.

Финн бросился к Ботольву, сумел поймать тело, когда то уже готово было отправиться вниз. Козленок кинулся ко мне, а я опустился на колени и обнял его; оба мы тряслись, как в лихорадке, и я был гораздо ближе к тому, чтобы зарыдать.

— Я и в этот раз не боялся, — прошептал он, дрожа так сильно, что вполне мог прикусить себе язык.

Я не мог ответить, только обнимал его и глядел, как Финн оттаскивает Ботольва от края и перехватывает поясом окровавленный обрубок ноги.

Потом, мокрый от слизи и пота, он сумел остановить кровотечение. Улыбнулся красными губами, когда Ботольв застонал и попросил принести сапог, после чего глаза верзилы закатились, и он потерял сознание.

Финн усмехнулся, сплюнул кровью сквозь зубы.

— Большой дурак выживет — но станет короче на одну ногу.

Наиболее ценное имущество морского разбойника — не добрый меч, не крепкая кольчуга и не серебряные кольца. Это морской сундук, немного длиннее меча, шириной в ладонь и глубиной в локоть.

Там хранят все, что имеет ценность, а прочее, что туда не влезло, просто бросаешь при необходимости, пожимая плечами без сожаления. Сундук еще и твое сиденье на палубе, за веслом, подушка, чтобы преклонить голову, первое, что ощущаешь, когда просыпаешься, и последний ночной сон; это твоя жизнь.

В моем сундуке до сих пор лежит какое-то количество серебряных монет, полученных от Sarakenoi, что оказались верны своему слову и не только набили наши заплечные мешки, но и проводили нас до берега; а там мы послали весточку Гизуру. Он приплыл к нам на «Сохатом», с командой из людей ярла Бранда, ибо побратимов теперь едва хватало на то, чтобы вести корабль на веслах, — столько погибло, а уцелевшие почти все были ранены. Кроме меня, конечно; Квасир смерил меня взглядом единственного глаза и покачал головой, дивясь моей глупости — ну как можно верить, что Рунный Змей и вправду исцеляет?

Мой меч. Я спустился вниз и вырвал его из мертвой хватки Скафхогга, а потом попросту не смог устоять перед желанием осмотреть лезвие — я ведь слышал, как меч скрежетал по камню, когда Вальгард падал. Ни царапины, ни зазубрины. Даже солнечный свет, казалось, очень осторожно перемещается вдоль этого лезвия, а мое лицо искажалось и дробилось сотней отражений в затейливой веренице рун.

Меч стоил нам боли и смерти. Эта рунная железяка, с ухмылкой, как оскал черепа, завела нас в Одинову кузню на краю света, где Одноглазый перековал Братство в то, что ему требовалось, выбросив лишнее.

И ради чего? Чтобы получить в дар все серебро в мире? Чтобы оказаться достойными этой рунической змеи? Я завернул меч в драный арабский серки сунул в свой морской сундук, заодно с треклятым копьем, похоронив под запасной рубахой, штанами и сложенным плащом. И все же я чувствовал, как струится из них сейд, ощущал резьбу, которую сам нанес на рукояти, с указаниями на дорогу к серебру Атли. После всего, что случилось, я до сих пор понятия не имел о цели Одина, догадывался лишь о цене.

Еще в моем сундуке был сухой лист, который я вытащил изо рта Арнора после боя в тутовой роще. Он напоминал мне, среди прочего, о том, как мы потеряли Арнора и Власия, брата Козленка, о смертях, которые я мог бы предотвратить, но не потрудился это сделать. Как сказал ярл Бранд, что нам ромейские кровавые распри? Тем не менее я долго чувствовал на губах привкус ярловой гривны, железистый привкус крови, — так хочется сплюнуть…

Также в сундуке лежала серебряная гривна Старкада, покуда я не передал ее Бранду, когда мы вернулись, — он как раз получил кучу дирхемов за сдачу Антиохии и готовился отплыть в Море Тьмы. Свалы в его стане уже не было, ее продали арабам, и я бы, верно, разозлился. Но вместо гнева испытал облегчение — и сам того устыдился. В общем, мы присоединились к Бранду в качестве особого отряда.