— Ага, выхолостили, как мерина, — пробурчал Финн. — Лошади-то ладно, но людей? У нас так коней приструнивают.

— С мужчинами так поступают по той же причине, — сказал Сигват, — но я не знал, что эти, без яиц, чем-то различаются.

— Еще как различаются, — ответил брат Иоанн. — Спадоне отрезают яички аккуратно, острым лезвием. — Он помолчал, шевельнул пальцами и цокнул языком, а потом усмехнулся, когда Финн и прочие невольно стиснули колени. — Так делают даже с некоторыми благородными, в раннем детстве. — Мы выпучили глаза от изумления, а монах продолжал: — Только цельные мужчины могут занимать трон василевса, а потому части наследников отрезают это самое, чтобы они ни на что не могли притязать. Других именуют тлассами,им яички давят камнями.

Брат Иоанн хлопнул в ладоши. Братья подскочили, а Финн застонал.

— А еще какие бывают? — полюбопытствовал я.

Брат Иоанн пожал плечами и нахмурился, указал на обнаженные трупы.

— В Миклагарде сегодня такое встретишь редко, но дальше на восток, где люди имеют много жен и наложниц, а женщин держат отдельно от мужчин, — там за женщинами присматривают рабы. И этих рабов… ну, обезвреживают.

— Ага, чтобы они сами телок не крыли, — хмыкнул Финн, выказав изрядную, для себя, проницательность.

— Как? — Мне требовались подробности.

— Отрезают хозяйство целиком, мочишься через соломинку, — объяснил брат Иоанн, и его слова были встречены гулом недоверия. — Греко-римляне Миклагарда называют таких людей кастратами.

Все примолкли, только сыто жужжали мухи.

— Здесь было именно так? — спросил я наконец.

— Да, — мрачно кивнул монах. — Так делают мусульмане.

Побратимы дружно крякнули, будто получив под дых: северяне, бывало, тоже отрезали врагам ятра, но редко — очень редко. Своими глазами я такого не видел. Еще у нас было заведено резать ягодицы; обряд хаммогпоказывал всем, насколько труслив и бесчестен враг.

Снова пала тишина, все осмысливали услышанное. Затем Финн поплевал себе на ладони, стиснул в кулаке рукоять топора и двинулся к церковной двери. Полетели щепки, точно древесный снег, и стало понятно, что дверь слишком толстая, даже для разъяренного Финна.

— Раньше знатно строили, — сказал Сигват, — как укрытие на случай опасности.

— Поджигайте, — велел я. Побратимы принялись стаскивать к двери уцелевшие после городского пожара куски дерева и рыскать по развалинам в поисках прочего, что могло гореть.

Потом мы уселись близ церкви, дым неспешно потянулся в небо, дверь начала потихоньку обугливаться, а между тем уже близился рассвет. Двоих побратимов я отправил в дозор, а Квасиру и еще двоим поручил выломать деревянные остовы из уцелевших стен саманных лачуг и сложить погребальный костер для людей Старкада.

Те мертвецы, которых мы привязали к ослиным спинам, присоединились к телам в сарае, а потом мы подожгли костер. По мне, так получились куда как достойные похороны, и побратимы ничуть не возражали, хотя все устали, как собаки, а Квасир вдобавок мучился от неглубокой раны в боку.

Все остальные и я сам глядели, как горит дверь церкви. Наши топоры были наготове. Я позаботился собрать все оружие погибших, хотя, конечно, от этих кривых мечей мало толку — лезвие у них не обоюдоострое и предназначены они скорее чтобы колоть, а не рубить.

Позади ревело пламя в погребальном костре людей Старкада, саманные стенки сарая послужили подобием печи и словно светились, раскалившись от жара. Кое-где пламя струилось сквозь трещины в стенах, как вода.

Радослав поднялся, ушел копаться в развалинах, вскоре вернулся и принес в сложенной горсти нечто, явно его озадачившее. Он показал нам кучку острых наконечников.

— Вот, нашел целый горшок этих железок, — сообщил он.

Мы переглянулись. Уж нам ли не знать, что это такое, коли мы сами грузили эти горшки на корабли Святослава, когда тот собирался идти к Саркелу!

— Враньи когти, — сказал я, крутя в пальцах один наконечник. — Средство против всадников — смотри. — Я кинул наконечник, и тот покатился по земле, а потом замер острием вверх. Радослав сразу догадался, что к чему: «ковер» таких наконечников без труда остановит вражескую конницу. Острия у них со всех сторон, так что какое-нибудь неминуемо пропорет лошади копыто.

— Calcetrippae, — изрек брат Иоанн. — Так называли их римляне.

— Как ни назови, — откликнулся я, — мы захватим их с собой, ибо наш путь лежит в края, где часто сражаются на лошадях.

— Мне хватит и доброго копья, — проворчал Финн. — Или данского топора. Нет ничего лучше против всадников.

Другие побратимы согласно закивали, кто-то немедля вспомнил о воине, который разрубал коня и всадника надвое одним ударом топора на длинной рукояти. Церковная дверь потрескивала в огне, ночной ветер стелился вдоль улицы, неподалеку ревели ослы…