Усталый Рузвельт неторопливо двигался к своим апартаментам. Его сопровождали государственный секретарь Стеттиниус и двое помощников. Рузвельта пересадили в большое кресло. Помощники удалились.

РУЗВЕЛЬТ (Стеттиниусу). Каково?! Красная Армия взломала границы Германии! Это произошло! Это произошло… с опережением всех мыслимых сроков! Сталин извлек уроки из своих прошлых ошибок: он научился опережать время.

СТЕТТИНИУС. Хотите сказать, что мы… опаздываем?

РУЗВЕЛЬТ. В гонке на Берлин нам русских уже не обойти …

СТЕТТИНИУС. Завтра — день политических вопросов. Вы твердо намерены предложить свой план?

РУЗВЕЛЬТ. Я хочу это сделать! Впереди еще семь дней… Любую информацию от Даллеса передавать мне немедленно, в любое время дня и ночи. В любое, Эдвард! Проследите за этим лично.

Стеттиниус заметил в полуоткрытых дверях помощника с запиской в руках. Он взял записку, что-то быстро выслушал, вернулся и протянул записку Рузвельту:

— Премьер-министр просил вам передать. И просил назвать главный аргумент.

Рузвельт развернул послание. Это оказалась маленькая карта Европы, на которой вся восточная ее часть, уже занятая Красной Армией, была грубо закрашена жирным красным карандашом. И стоял огромный вопросительный знак.

Рузвельт дорисовал вопросительный знак на восклицательный и вернул Стеттиниусу:

— Пусть передадут премьер-министру: Красная Армия — вот главный аргумент. — Он отвернулся и долго смотрел на темное море, по которому, точно вслепую, шарили и скрещивались широкие лучи прожекторов. — У нас есть еще семь дней. Семь дней… которые решат судьбу мира.

Черчилль находился в своих апартаментах, когда помощник передал ему карту с исправлением Рузвельта. Черчилль хмыкнул, бросил ее на стол.

Он ясно понимал всю трудность своего положения. Пару-тройку пасов он здесь, пожалуй, еще сумеет отбить — а дальше? Сотворить новый мир для старой доброй Британии за… семь дней? Нет, сэр, вы не Господь Бог! Вы премьер-министр, которому, пора готовиться к отставке! — говорил себе Черчилль.

Но унывать не стоило! Жизнь подкидывала ему и не такие испытания, из которых он всегда выходил с гордо поднятой головой.

Черчилль позвонил помощнику:

— Узнайте-ка у хозяев, дружище, где тут можно покататься на велосипеде?

Тот же день. Раннее утро. Побережье острова Рюген. Тяжелая холодная волна со свинцовым отливом.

Немецкий патруль, проходя у кромки моря, обнаружил тело рыбака (того самого, которого скинул в море Уилберт).

— Странно… все рыбаки вроде вчера вернулись с лова, — сказал первый охранник. — Доложить… или нет?

— Да черт с ним, мороки будет много, рапорт придется писать. Не до этого, — отмахнулся второй. — У начальства сейчас голова болит о другом — эвакуация.

Он оттолкнул утопленника от берега, и тело быстро отнесло волной.

— Пусть другие докладывают, а мы не видели, — поддержал первый охранник.

То же утро. Крым.

Рузвельт на открытой веранде, смотрел на другое море — синее, с серебристой рябью. Работало радио: Рузвельт слушал, одной рукой вращая ручку настройки: из эфира на всех языках летели возбужденные сообщения о первом дне работы конференции. В другой руке Рузвельт держал рисунок ребенка — «атомный гриб». Президент слушал одно и думал о другом.

На веранду вошел госсекретарь Стеттиниус с папкой в руках.

Рузвельт произнес задумчиво, не оборачиваясь:

— От каких мелочей порой зависит ход истории! Как по-вашему, что это такое?

Стеттиниус заглянул в листок, прищурился.

— Похоже на… переросший трюфель?

Рузвельт печально усмехнулся. Потом обернувшись, удивленно взглянул на Стеттиниуса:

— А где это вы видели переросшие трюфели?!

— Я давно никаких не видел, — вздохнул тот.

— Что вы принесли?

— Мой завтрашний доклад о Совете Безопасности ООН. Придется повторять многое из того, что уже сказано в вашем послании от 5 декабря, — доложил Стеттиниус.

— Придется повторять, — назидательно произнес Рузвельт. — Сталин захочет изучить… под увеличительным стеклом. Встанет и польский вопрос. Только бы не растянуть его на несколько заседаний. Ох уж эти поляки — вечная европейская мигрень!.. От Даллеса нет сообщений?

— Пока нет, — прозвучал короткий ответ.

— Если что-то будет, информируйте меня лично и сразу. В любой момент, — подчеркнул Рузвельт. — Если я буду в зале заседаний, то встаньте у двери с листом бумаги так, чтобы я вас увидел. Я пойму.