Последней машиной была закрытая грузовая "газель", так что о том, куда мы в конце концов приехали, я не имел ни малейшего представления. Понял только, что куда-то на юг области.

Когда мы, наконец, приехали, я выпрыгнул из "газели" и огляделся.

Четыре трехэтажных домика, полукруглый ангар, похожий на до половины закопанную в землю огромную бочку. Все это огорожено высокой кирпичной стеной с "колючкой" и "путанкой" поверху. За стеной, метрах в трехстах, начинался лес, а ближе - ни одного деревца. Специально, наверное, все посрубали, чтобы коварный диверсант скрытно не подобрался. На ограде и на флигелях - камеры слежения. Две из них уставились на меня. Что ж - смотрите, ребята, мне не жалко!

Конвоиры молча передали меня коренастому мужику в форме прапора с непонятными значками на петлицах, погрузились в "газель" и отвалили. Прапор подтолкнул меня ко входу в дом и только там, в моей комнате-камере, снял наручники.

Комната была метров двенадцать. Широкий диван, телевизор на тумбочке, стол и два стула, шкаф для одежды. Стеклопакет в окне и никаких решеток. На полу - фирменный линолеум. Санузел, в котором сверкали новенькой эмалью заграничные унитаз, раковина и ванна. Три камеры слежения под потолком, кнопка вызова охраны на косяке двери. Для обычного урки уголовного это было бы просто раем.

Насчет телевизора я потом понял. Он был нужен для того, чтобы тот, кто сидел в этом номере-камере, меньше думал. Пусть лучше в ящик пялится, чем анализирует и рассуждает. С плохо подготовившимся человеком легче работать.

Интересно, для кого все это строилось изначально? Для наших разведчиков, готовящихся к отправке "туда"? Для ихних шпионов, согласившихся на сотрудничество? Для важных свидетелей по громким делам? Или для каких-нибудь высокопоставленных взяточников, которых нельзя судить по закону, но которых необходимо выпотрошить перед тем, как организовать несчастный случай или смертельное заболевание?

Кормили прилично. Три раза в день. Хавка разнообразием не отличалась, но была качественной и вкусной. Не то что хряпа или могила тюремные. И никаких алюминиевых мисок и ложек, все цивильно, ножи-вилочки-салфеточки. Не хватало только зубочисток. И шнурки забрали. Видимо, опасались, что я заколюсь зубочисткой или повешусь на шнурке.

Первое время меня изводили допросами. То сам Арцыбашев, то его помощник - угрюмый бугай, представившийся Николаем Николаевичем, с кучерявыми волосами и вывернутыми, как у негритоса, губами. Иногда они вдвоем на меня наседали, несколько часов гоняли по кругу, задавая одни и те же вопросы. Ни рукоприкладства, ни какой-нибудь химии, чтобы развязать мне язык, не применялось.

Помощник Арцыбашева - тот, что на негра похож - вообще меня на "вы" называл и никогда не повышал голоса, даже когда я откровенно начинал дурковать и хамить. Ни разу мне не удалось его вывести из себя. Как бы я ни мудил, он оставался невозмутимым.

Протоколов они не вели. Делали пометки в блокнотах, и только. Я не сомневался, что все наши беседы записываются, вот только не мог понять, как эти записи можно использовать. Передавать меня в руки официального правосудия Арцыбашев не собирался, да и не проканала бы такая доказуха в суде. Подогнать пленки моим корешам? Дескать, смотри, братва, как пацан язык распустил? Но конкретных вопросов о воровском мире Арцыбашев практически не задавал, все носило самый общий характер. В газетах пишут больше, чем он сумел выведать от меня. Разве что использовать реальные записи моего голоса для нового монтажа? Но, кажется, он и без этого обошелся прекрасно.

В первый же день Арцыбашев, самодовольно улыбаясь, продемонстрировал мне видеозапись, на которой я договаривался с ним о сотрудничестве, нарушая тем самым один из основных уголовных законов. На экране даже идиоту было понятно, что он меня ссучил. И если эта запись попадет к ворам - мне кирдык.

После нашего третьего или пятого разговора я убедился, что Арцыбашев умнее, чем показался вначале. Намного умнее. Мне было физически тяжело ему врать. Пытаясь увильнуть от прямого вопроса, я чувствовал себя школьником, застуканным взрослыми перед дыркой в женскую раздевалку. Взрослые только усмехаются, а паренек не знает, куда деваться и смехотворно выкручивается, как может. Так и с Арцыбашевым - вранье не катило. Он не пытался меня уличить, не прихватывал за язык, не злорадствовал и не громыхал кулаком по столу, когда я попадался в расставленную им ловушку. Делал паузу, чиркал что-то в блокноте и задавал следующий вопрос.

Допросы прекратились внезапно. Накануне я два часа провел с кучерявым помощником генерала. Все было по обычному сценарию. Когда мы закончили, он лично проводил меня до камеры - или все-таки комнаты?
– и тщательно запер дверь, не ответив на мое развязное "Пока!".

А наутро никто не пришел. То есть нет, один из трех молчаливых парней, которые поочередно приносили еду, появился, притащил завтрак. Но этим и ограничилось. Так прошел день, другой, третий… В конце недели я не выдержал и поинтересовался у охранника, надолго ли меня оставили в покое и чем это вызвано.

–  Сиди себе. Плохо, что ли?
– ответил он, собирая посуду.

И вышел. А я остался.

Три на четыре метра, все удобства, телевизор, за окном - сад, кусок высокой кирпичной ограды с колючкой и угол площадки для автомашин. Вдали - лесок. Когда меня допрашивал Арцыбашев, то перед этим на площадке всегда появлялась зеленая "Волга". Как прекратились допросы, так и она перестала мелькать…

Я засыпал, едва голова касалась подушки, и не видел никаких сновидений. Проваливался на восемь или десять часов, вставал отдохнувшим и ждал решения своей участи перед надоевшим теликом. Удивлялся собственному спокойствию. Готовился. Ждал.