Минут через двадцать она вернулась и положила перед моим носом тусклое желтое кольцо, внутри которого были выбиты четыре мелких цифирки.

Я подбросил его на ладони, потом сжал кулак и, подняв на Настю глаза, сказал:

–  Завтра утром уезжаем.

Она завизжала, бросилась на меня и повалила в мягкую и чистую траву. Я улыбался, как дурак, и думал:

"Ну почему я не могу в нее влюбиться?"

Мы едем в Душанбе.

В Москве Санек выдал мне паспорт на имя Затонского Василия Семеновича, шестьсот долларов (не густо при том, что у Арцыбашева наши четыреста тысяч) и связные телефоны в Душанбе.

Насте документов капитан не дал, сказал, что они не рассчитывали на нее, но пообещал, что с пересечением границы - поможет, сказал, к кому ТАМ обратиться, если возникнут трудности.

И вообще, как мне показалось, Санек избавился от меня с огромным облегчением, сказав, что у таджиков меня будет опекать уже другой человечек…

И вот мы едем с Настей по России-матушке. Уже не леса и болота - уже степь кругом. Вроде бы все нормально, а у меня кошки на душе скребут.

Смотрю я на Настю и думу думаю.

То про Настю, то про этого пидора Арцыбашева.

Мне надо переиграть Арцыбашева.

И начнем с того, что у меня есть кольцо, про которое Арцыбашев ни сном ни духом. Вот на этом кольце я его и…

Чего ждет от меня Арцыбашев? Что я выведу его на Студня. Так мне он и сказал. Выведи на Студня, говорит, - получишь свою сумку с бабками назад. За вычетом издержек.

Но зачем Арцыбашеву Студень?

Не затем ли, что там за Студнем деньги, которые в три, в пять, в десять раз превышают все, что хранилось в пресловутом банке "Северо-Запад"?

И мне еще предстоит это разгадать. И не только разгадать, но и переиграть Арцыбашева. И оставить его с носом, потому что на кону моя жизнь.

И на кону она потому, что не только воры меня на пику подымут, если общак не верну, но и сам Арцыбашев грохнет меня при первой же возможности.

Это я понимаю.

Понимаю, что выполняю для него настолько деликатное и секретное поручение, что он - генерал российских спецслужб - не мог послать ни одного из своих майоров или капитанов - которых у него хоть жопой ешь.

Значит, не государственный у Арцыбашева интерес, а свой личный. А это говорит и о том, что ни по каким бумагам и отчетам эта операция не проходит. А еще это означает, что цена жизни Кости-Знахаря, когда он Студня найдет, - меньше копейки. Выкинет его Арцыбашев как отработанный презерватив. Выкинет, предварительно голову ему прострелив.

Только на этот раз я не дамся ему так просто, как тогда, в банке "Северо-Запад".

Настя не может одна без меня и минуты в купе посидеть.

Я выхожу в тамбур покурить, и она за мной следом.

Спрашиваю ее:

–  Чего не сидишь там, ты хоть с народом поговори, вон у нас какая соседка - бабулька разговорчивая, всю свою жизнь рассказала, биографии всей своей родни поведала и теперь про выдающиеся жизни своих подруг и бывших сослуживцев рассказывает. Прямо - какой то Ираклий Андроников…

–  Это кто?
– переспрашивает Настя, в упор глядя на меня наивными своими глазами.

–  Это биограф великих писателей и поэтов был такой, - вздыхаю я и нежно тыкаю Настю в ее девственно-необразованный лоб, - эх, целина ты моя, невежества полная. А ведь за таких, как ты, там, куда мы едем - в Средней Азии, за таких, как ты, невест двойной калым дают…

–  А это что - калым?

–  Мама родная!
– Я закатываю к небу глаза.
– Ты и про это не слыхала.

–  Я что, такая глупая?
– у Насти слезы в глазах, - я тебе поэтому не подхожу?

–  Да нет же!
– с досадой восклицаю я, - ты умная, просто ты не знаешь многих вещей, которые в городской жизни известны всем.

–  Но ведь и ты, Костушка, в нашей жизни в парме много чего не знаешь! Не знаешь, как зверя следить, как рыбу без крючка и лески ловить, как зимой в снегу ночью живым остаться, как травами любые болезни лечить. Ты ведь много наших, моих вещей не знаешь. Но ведь я не смеюсь над тобой, когда ты там, в парме, такой беспомощный, так почему ты теперь смеешься надо мной?