— Получается, надо Дмитрию Игоревичу за границу, — подхватил Роман, — там безопаснее, по крайней мере в лицо его там не знают…

Чернов подумал, покачал головой.

— Знаете, я начал уже думать, что высшие силы меня наказывают какие-то, что ли. Ведь разработки мои имеют еще один аспект. Теоретически на их основе можно вносить в выращиваемые органы генетические изменения, ведущие к неизлечимым смертельным болезням, связанным с неотвратимым изменением генетического кода как самого человека, так и его потомства. В принципе можно добиться и того, чтобы болезни эти передавались от больных с имплантированными зараженными органами к здоровым людям инфекционным путем… Все это потенциально чревато глобальными эпидемиями пострашнее СПИДа и вырождением человечества. Я, конечно, не думал об этом, приступая к работе, однако мысль развивается независимо от человеческого желания, и я понял, что это не просто возможно, а лежит на поверхности! Обладая разработанной мной технологией, этот маленький шажок можно сделать в любой мало-мальски оборудованной лаборатории, даже кустарной… Я тут же подумал о террористах и ужаснулся тому, что сделал!

— Ну вот, уже и до террористов дело дошло, — улыбнулся Арбуз, — только их нам не хватало для полного счастья. Не казните вы себя так, Дмитрий Игоревич, не Нобель виноват, который динамит придумал, а тот, кто этим динамитом неповинным людям руки-ноги отрывает. А вот насчет забугорных держав Рома прав, выходит, что самое время вам туда прогуляться.

Арбуз встал, прошелся по кабинету, сел рядом с Черновым.

— Вот что, Дмитрий Игоревич. Сейчас отправим мы вас в одно надежное место на Карельском перешейке. Отдохнете там пару неделек, а за это время мы тут документики вам приготовим — не волнуйтесь, чистые, как слеза новорожденного. И отправим вас с ними в Европу переждать год-другой, пока вся эта байда не успокоится. Ну а там решим, что делать. Как вам такой вариант?

— Спасибо, — только и смог сказать Чернов. — Вы хорошие люди, Михаил Александрович, и вы, Роман…

— Ну и хорошо! — махнув рукой, Арбуз придвинул к себе поднос с бутылками. — А теперь выпьем как следует и позабудем хоть на время о всяких там горестях-неприятностях. Давай, друг детства!

И Роман дал, как, впрочем, и все остальные, включая расслабившегося наконец-то Чернова. Радостное облегчение овладело всеми, и никто не думал о завтрашнем дне.

Только вот проклятая «Воля народа» никак не выходила у Романа из головы.

И не зря.

Как раз в это время в Москве Самоедов отчитывался перед Самсоном Эдуардовичем Бергамовым о результатах проведенного им расследования. Оно касалось причин катастрофического провала в Петербурге и его виновников. Доклад Самоедова длился около часа. Он очень волновался, часто вытирал пот с бледного лица белоснежным носовым платком.

Показанная в программе «Факт правды» пленка с откровениями Петрова вызвала скандал государственного масштаба. Завыли недобитые оппозиционные газетенки, к ним тут же подключилась иностранная пресса. Некстати подвернулась сессия Европарламента, посыпались запросы. Западные враги тут же спустили с поводка демократическую международную шваль — то да се, в России готовится возврат к тоталитаризму почище сталинского, причем на самом высоком уровне… Дошло до Кремля.

Столь тщательно законспирированная «Воля народа» оказалась засвечена — и засвечена Петровым, которого, как ни верти, порекомендовал организации именно он, Адольф Богданович Самоедов, и ему было прекрасно известно, какие оргвыводы следуют обычно в таких случаях по отношению и к гораздо менее провинившимся членам организации — сам не раз приводил их в исполнение…

Выслушав Самоедова, Бергамов долго молчал. Потом вышел из-за стола, подошел к замершему навытяжку Самоедову и посмотрел ему прямо в глаза.

— Итак, вы утверждаете, что именно некий Роман Меньшиков является главным звеном в той цепи событий, которая привела к краху нашего ленинградского филиала и вызвала столь широкий резонанс в масштабах страны и за ее пределами.

Самоедов молча кивнул.

— А вы, значит, тут ни при чем.

Самоедов замер.

Бергамов тяжело вздохнул. Страна, страна… Не на кого положиться, даже Самоедов — и тот подводит.

— Слушай, Самоедов, — сказал он веско, — даю тебе последний шанс. Что делать с Петровым и с этим поганым журналистиком — сам знаешь.

Напряженно слушающий Самоедов опять кивнул.

— Ну а что касается Меньшикова, — Бергамов не сдержался и дернул щекой, — с ним разговор будет особый. Очень особый…

Бергамов подошел к окну своего кабинета. Прямо напротив окна, на другом берегу Москвы-реки, в лучах оранжевого предзакатного солнца золотился Кремль.

— Именно так, — повторил он твердо, — очень особый разговор…