Шрифт:
— Сколько?
— Сорок тысяч. С учетом срочности — не в баксах, а в евро.
— Ого! За сорок минут халявы на чужом материале?
— Что ты хочешь, Миша, это Москва. У него там, кстати, целая очередь из желающих слить материалы за бабки, недаром кликуху носит — Сливной бачок. Там и из органов люди толкутся, и кое-откуда повыше. Так что мне еще пришлось дружеское влияние включать, чтобы побыстрее вышло.
— Ну-ну…
Журналюга не подвел, честно отработал свои сорок тысяч «убитых евреев». Те самые «пол-России», которые не отрываются от программы «Факт правды», были в очередной раз ошарашены ею в наступивший понедельник ровно в двадцать два пятнадцать. Сорокаминутные излияния Сергея Ивановича со зловещемрачными комментариями журналюги произвели сильное впечатление.
Произвели они впечатление и на председателя политического совета организации «Воля народа» Самсона Эдуардовича Бергамова, внимательно отсмотревшего программу в своем загородном коттедже на реке Клязьме.
Когда прошли заключительные титры и замельтешила истошная реклама, Самсон Эдуардович приглушил звук и поднял глаза к потолку. Посидев так несколько минут, он пожевал губами и потянулся к телефону.
— Я. Внимание по всем направлениям. Мероприятие «Двадцать пять» отменить. Не до особого распоряжения, а вообще отменить. Завтра к десяти утра доставить Самоедова на корабль. Все.
ЭПИЛОГ
Роман сидел у овального иллюминатора и держал в руке бутылку пива.
Далеко внизу медленно проплывала поверхность Земли, расчерченная сельскохозяйственными квадратиками, извилистые узкие реки ослепительно блестели, отражая солнечный свет, и казалось, что Солнце на самом деле внизу, а реки — это просто причудливые щели, сквозь которые прорываются его лучи…
Роман оторвался от гипнотизирующей картины и приложился к бутылке.
Сегодня вечером опять концерт, на этот раз в колонии строгого режима. После всех приключений демон упрямства настойчиво посоветовал Роману все-таки поехать в турне по тюрьмам и зонам, но уже не по подсказке Шапиро, который выполнял пожелания таинственной «Воли народа», а по своей собственной воле.
Из принципа.
Никакого зомбирования зэков, понятное дело, на концертах не происходило, все было чисто. Публика хрипло верещала, вертухаи снисходительно ухмылялись, глядя на радовавшихся развлечению зэков, а Шапиро, которого Роман, несмотря на его подлое предательство, отнюдь не выгнал, считал деньги, общался с администрацией исправительных заведений и был тише воды и ниже травы.
Сейчас он, как и в прежние добрые времена, сидел рядом с Романом и озабоченно перелистывал свои бумаги, старательно запутывая состояние дел. Однако для постороннего, а таким мог быть, например, сотрудник налоговой инспекции, в бумагах была полная ясность и прозрачность.
Все-таки Шапиро — гений…
Эта мысль заставила Романа усмехнуться.
Совместны-таки гений и злодейство, — подумал он.
Хотя какой Шапиро злодей!
Просто у него не хватило ума сразу рассказать обо всем Роману. И тогда можно было бы принимать контрмеры. Предупрежден — значит, вооружен. И какой бы страшной и опасной ни была эта «Воля народа», всегда можно было бы найти способ защититься от нее. А Шапиро испугался и совершил ошибку, которая потащила за собой следующую, а потом он увяз, и…
И, в общем, все ясно.
— Слышь, Лева! — Роман повернулся к Шапиро. — Когда мы приземлимся?
— В три часа дня, — с готовностью ответил Шапиро.
— Слушай, — Роман почесал нос, — ты все-таки это… концерт в Тюмени отмени. Я не хочу.
— Но как же… — попытался возразить Шапиро.
— Я сказал — отмени, — повторил Роман, — значит, отмени. Как ты это сделаешь — твое дело. На то ты и директор. И вообще мне надоело, что ты постоянно перечишь. Вот выгоню тебя…
— Не выгонишь, — уверенно ответил Шапиро, — куда ты без меня денешься? А возьмешь кого-нибудь другого, так он будет красть в десять раз больше, чем я. Выгонишь — сам потом приползешь и будешь посыпать голову прахом.
— Ну-ну, — скептически хмыкнул Роман.
Он понимал, что Шапиро прав.
А еще он знал, что Шапиро прекрасно понимает ситуацию.
Если после всех фортелей Роман не выгнал его, значит — ценит. Поэтому Шапиро, хоть и был поначалу тихой мышью, с каждым днем становился все наглее и смелее, и Роман чувствовал, что недалек тот день, когда он снова увидит своего директора развязным и самоуверенным. И, положа руку на сердце, Роман ждал этого, потому что терпеть не мог в людях подобострастия и приниженности.