Когда он зимой 1800 года вернулся в Сен-Мало со своим верным Пьером Берто, соотечественники встретили их с подобающими героям знаками внимания. Кроме того, Эрбеля ожидало письмо от Первого консула, в котором тот приглашал капитана приехать в Париж.

Разговор Бонапарт начал с того, что поздравил отважного сына Сен-Мало с успешным проведением овеянного легендами плавания. Затем он предложил ему эполеты капитана и командование одним из фрегатов республиканского военно-морского флота.

Но Пьер Эрбель отрицательно покачал головой.

– Так чего же вы хотите? – спросил его удивленный Первый консул.

– Мне очень затруднительно ответить вам на это, – ответил Эрбель.

– Так, значит, ваше честолюбие заставляет вас претендовать на что-то большее?

– Напротив. Я считаю, что ваше предложение слишком щедро для меня.

– Вы что же, не желаете служить республике?

– Хочу. Но по-своему.

– Как же это?

– В качестве корсара… Вы позволите мне сказать всю правду?

– Говорите.

– Дело все в том, что, когда я командую, я – отличный моряк. Но когда мне придется выполнять чьи-то приказы, я буду худшим из моих матросов.

– Но ведь все кому-то подчиняются.

– Клянусь, гражданин консул, – сказал капитан, – что до сих пор я подчинялся только одному Господу Богу. И даже когда он передавал мне через своего первого адъютанта господина Ветра приказ спустить паруса, чтобы переждать бурю, мне неоднократно случалось – настолько я был охвачен демоном неповиновения – идти в шторм с нижними парусами, с поднятым кливером и бизанью. Отсюда следует, что если я стану капитаном военного фрегата, мне придется повиноваться не только Богу, но и вице-адмиралу, адмиралу, министру флота и кому-то еще. Для одного слуги будет слишком много хозяев.

– Я вижу, – сказал Первый консул, – что вы не забыли того, что вы – из семьи Куртенэ и что ваши предки некогда правили Константинополем.

– Действительно, гражданин Первый консул, я этого не забыл.

– Но я, к сожалению, не могу сделать вас императором Константинополя, хотя я едва и не сделал обратного тому, что совершил Бодуэн. То есть не вернулся из Иерусалима через Константинополь вместо того, чтобы двинуться на Иерусалим через Константинополь.

– Да, гражданин. Но вы можете сделать другое.

– Конечно. Я могу создать майорат для вашего старшего сына, женить вас на дочери одного из моих генералов, если вы пожелаете породниться со славой, или на дочери одного из моих поставщиков, если вы захотите породниться с деньгами…

– Гражданин Первый консул, у меня есть три миллиона ливров, что получше, чем майорат. Что же касается моей женитьбы, то и тут дело уже решенное.

– Вы собираетесь взять в жены дочь какого-нибудь курфюрста или маркграфа немецкого?

– Нет, я собираюсь жениться на бедной девушке по имени Тереза, которую люблю уже восемь лет и которая ждет меня целых семь лет.

– Черт! – воскликнул Бонапарт. – Что-то мне не везет: Сен-Жан-д'Арк там, вы – здесь!.. И чем же вы рассчитываете заняться, капитан?

– Все очень просто, гражданин: сначала я женюсь, это дело очень спешное. Если бы не ваше приглашение, я не уехал бы из Сен-Мало накануне свадьбы.

– Хорошо, а что потом, после свадьбы?

– Буду спокойно наслаждаться миром, тратить свои три миллиона и напевать, как пастух у Виргилия:

– Гражданин капитан, я не очень силен в латыни.

– Да, особенно, когда речь идет о мире, не так ли? Но я не прошу у вас мира на тридцать лет. Ни в коем случае. С меня будет достаточно года или двух для того, чтобы понаслаждаться медовым месяцем, вот и все. После этого, клянусь, при первых же выстрелах орудий… Ведь моя «Прекрасная Тереза» все еще в полном здравии!

– Итак, я не могу ничего для вас сделать?

– Честное слово, я об этом сейчас думаю.

– И ничего вам на ум не приходит?

– Пока нет. Но если надумаю, слово Эрбеля, я вам немедленно об этом напишу.

– А вы не хотите, чтобы я стал крестным отцом вашего первенца?

– Это было бы нечестно, гражданин консул. Я уже дал слово.

– Кому же это?

– Пьеру Берто по прозвищу «Влезь на ванты», моему боцману.

– А не пожелает ли этот славный человек уступить мне свое право, капитан?

– Ну уж нет! Он не уступит его даже самому китайскому императору. Но тут и обсуждать не приходится: он завоевал это право своей саблей.