– Я рассчитываю уехать сегодня же, дети мои, – ответил капитан.

– Сегодня, отец?

– Черт! Ты, решительно, сошел с ума, старый пират! – произнес генерал. – Ты хочешь уехать, едва успев приехать?!

– Мой отъезд зависит от разговора, который должен состояться у меня с Петрюсом, – сказал капитан.

– А также от охоты, которую ты затеял с друзьями-браконьерами департамента Ильи-Вилен?

– Нет, брат, там у меня умирает приятель, старый друг, утверждающий, что будет мучиться, если я не закрою ему глаза.

– А может быть, и он явился тебе, как твоя Тереза? – спросил генерал со свойственным ему скептицизмом.

– Дядя!.. – вмешался Петрюс.

– Да, я знаю, что мой братец-пират верит в Бога и в привидения. Но послушай, старый морской волк, тебе повезло в том, что, если Бог и есть, то он не видел, как ты пиратствовал. Ведь в противном случае для тебя не было бы больше ничего святого ни в этом мире, ни в том.

– Если бы это было так, – мягко ответил, качая головой, капитан, – это было бы весьма прискорбно для моего бедного друга Сюркуфа. И это было бы еще одной причиной для того, чтобы я поторопился вернуться к нему.

– Ах, так это Сюркуф умирает? – воскликнул генерал.

– Увы, да! – сказал Пьер Эрбель.

– Честное слово, одним бандитом станет меньше!

Пьер посмотрел на генерала с грустью.

– Что случилось? – спросил тот, тронутый этим взглядом за душу. – Почему ты на меня так смотришь?

Капитан со вздохом покачал головой.

– Ну же, скажи, – настаивал генерал. – Я не люблю людей, которые молчат, когда их просят говорить. О чем ты думаешь? Можешь сказать?

– Я думаю о том, что скажет обо мне мой старший брат, когда я умру.

– Что-что? И что же я скажу?

– «Честное слово, одним бандитом стало меньше!» – повторил капитан, смахивая слезу.

– Отец! Отец! – прошептал Петрюс.

Затем, повернувшись к генералу, он сказал:

– Дядя, вы недавно отчитывали меня и были правы. Если я сейчас отчитаю вас, буду ли я неправ? Скажите!

Генерал легонько кашлянул, что происходило с ним всегда, когда он был в затруднительном положении и не знал, что ответить.

– И что же, твой Сюркуф так плох? Черт побери! Я прекрасно знаю, что он был хорошим и смелым человеком. Наподобие Жана Бара, хотя и служил другому делу.

– Он служил делу народа, брат! Делу Франции!

– Делу народа! Делу Франции! Когда они говорят о Франции и о народе, эти проклятые санкюлоты полагают, что этими словами все сказано. А спроси у своего сына Петрюса, у этого аристократа, имеющего лакея в ливрее и родовой герб на дверце кареты, есть ли во Франции что-нибудь другое, кроме народа.

Петрюс покраснел до корней волос.

Капитан перевел на сына свой нежный, вопрошающий взгляд.

Петрюс молчал.

– О, он расскажет тебе обо всем, когда вы останетесь с ним с глазу на глаз. И ты непременно снова согласишься с тем, что он прав.

Капитан покачал головой.

– Он мой единственный ребенок, Куртенэ, – сказал капитан. – И он очень похож на мать.

Это был один из тех ответов, на которые генералу нечего было возразить.

И он кашлянул.

А потом произнес:

– Я хочу спросить, не помешает ли состояние здоровья твоего приятеля Сюркуфа отужинать у меня с Петрюсом?

– Да, мой друг очень плох, – грустно произнес капитан.

– Что ж, это меняет дело, – сказал генерал вставая. – Оставляю тебя с сыном, поскольку вынужден первым сказать тебе, что у вас в семье накопилось много проблем. Если останешься и пожелаешь поужинать со мной, всегда рад. Если же уедешь и мы больше не увидимся, счастливого пути!

– Боюсь, что не увидимся, брат, – оказал Пьер Эрбель.

– В таком случае обними же меня, старый заговорщик!

И генерал открыл объятия, в которые достойный капитан устремился с глубокой нежностью, смешанной с уважением, которое он всегда питал к старшему брату.

Затем, как бы стараясь избежать нежностей и волнения, столь мало подходивших его привычкам и особенно симпатиям, генерал резко отстранил от себя брата и обратился на прощание к Петрюсу:

– Мы увидимся с вами сегодня вечером или же завтра утром, не так ли, племянник?

И поспешил на лестницу. По ступенькам он сбежал с легкостью двадцатилетнего юноши, бормоча себе под нос:

– Что за чертов человек! Никак не могу при встрече с ним не обнаружить, что у меня глаза еще на мокром месте!

Едва за генералом закрылась дверь, как Пьер Эрбель во второй раз протянул руки к сыну, который, прижав отца к груди, увлек его к софе и усадил рядом.

И тут, словно в продолжение слов, только что высказанных братом, капитан в течение некоторого времени прошелся взглядом по роскошным вещам, которые украшали мастерскую, по коврам и обоям, на которых были изображены царственные персоны, по древним предметам меблировки времен Ренессанса, по греческим пистолетам с серебряными набалдашниками, по арабским ружьям с коралловой инкрустацией, по кинжалам в ножнах из позолоченного серебра, по богемскому стеклу и по фландрскому серебряному шитью.