Осмотр был коротким, а взгляд капитана, когда он перенес его на сына, продолжал оставаться чистым и радостным.

Петрюс же, напротив, испытывая стыд за эту роскошь, так резко контрастировавшую с голыми стенами фермы в Планкоете и с простотой жилища отца, опустил глаза.

– Ну, дитя мое, – спросил отец тоном, в котором слышался нежный упрек, – и это все, что ты можешь мне сказать?

– О, отец, простите меня, – сказал Петрюс. – Я упрекаю себя за то, что заставил вас покинуть вашего умирающего друга и приехать ко мне. Я ведь мог и подождать.

– Но не об этом вовсе, вспомни, дитя мое, ты писал в своем письме.

– Это так, отец. Прошу простить меня. Я написал вам, что мне нужны деньги, но я ведь не говорил вам: «Бросьте все и привезите их лично». Этого я не писал…

– Ты мне этого не писал?.. – переспросил капитан.

– Нет, нет, отец! – воскликнул Петрюс, обнимая родителя. – Вы правильно сделали, что приехали. Я очень рад вас видеть.

– И к тому же, Петрюс, – продолжал отец, слегка взволнованный объятием сына, – мое присутствие здесь необходимо. Я должен серьезно поговорить с тобой.

Петрюс почувствовал себя чуть более уверенно.

– А, понимаю, отец, – сказал он. – Вы не можете дать мне того, о чем я вас попросил, и решили сказать мне об этом лично. Но не будем больше об этом, я сошел с ума, я был неправ! О! Дядя мне все объяснил перед самым вашим приходом. И я убедился в своей неправоте еще больше, когда увидел вас.

Капитан покачал головой с доброй отеческой улыбкой на губах.

– Нет, – сказал он. – Ты меня не понял.

Затем, вынув из кармана бумажник и положив его на стол, добавил:

– Вот твои десять тысяч франков.

Петрюс был сражен этой неисчерпаемой добротой.

– О, отец! – воскликнул он. – Я не могу принять их!

– Почему?

– Потому что я все обдумал, отец!

– Обдумал, Петрюс? Но что?

– Вот что, отец: вот уже шесть месяцев, как я начал злоупотреблять вашей добротой. За эти шесть месяцев вы сделали больше, чем это было в ваших силах. За эти шесть месяцев я разорил вас.

– Бедное дитя, ты меня разорил!.. Это сделать не очень трудно.

– Ах, вы сами это видите, отец!

– Это не ты меня разоряешь, бедный мой Петрюс! Это я тебя разорил!

– Отец!

– Да, это так, – сказал капитан, с грустью подумав о прошлом. – Я накопил для тебя королевское состояние. Скорее, оно само накопилось. Поскольку я никогда не понимал, что такое деньги. Ты ведь помнишь, как это состояние исчезло…

– Да, отец. И я горжусь нашей бедностью при мысли о том, как она к нам пришла.

– Но, согласись, Петрюс, что, несмотря на эту бедность, я ничего не жалел, когда речь шла о твоем образовании и о твоем счастье.

Петрюс прервал слова отца.

– И даже на исполнение моих капризов, отец!

– Что поделаешь! Прежде всего я стремился к тому, чтобы ты был счастлив, дитя мое! Что я ответил бы твоей матери, когда она пришла бы ко мне и спросила: «Как наш сынок?»

Петрюс сел на колени капитану и зарыдал.

– Ах! – сказал совершенно растроганный Пьер Эрбель. – Ты плачешь, а я не знаю, что должен тебе сказать!

– Отец! – воскликнул Петрюс.

– Кстати, то, что я собирался тебе сказать, я вполне могу сказать и при нашей будущей встрече.

– Нет-нет, отец, говорите сейчас…

– Ну ладно, дитя мое, – сказал капитан вставая, чтобы отстранить от себя Петрюса. – Вот деньги, в которых ты нуждаешься. Ты извинишься перед моим братом, не так ли? И скажешь ему, что я очень опасаюсь приехать домой слишком поздно, а посему уехал тем же дилижансом, на котором и прибыл сюда.

– Не беспокойтесь, отец. Дилижанс отправляется в семь часов вечера, а теперь всего лишь два часа. У вас есть еще целых пять часов.

– Ты так считаешь? – спросил капитан, сам не понимая того, что говорит.

И он машинально вынул из кармана серебряные часы на стальной цепочке, доставшиеся ему от отца.

Петрюс взял в руки часы и поцеловал их. Сколько раз в юном возрасте он слушал с наивно-детским удивлением ход этих наследственных часов!

Ему стало стыдно за то, что у него на шее была золотая цепь, что в кармане жилета лежали часы с бриллиантовым гербом.

– О, милые часы! – прошептал Петрюс, целуя серебряные отцовские часы.

Капитан не понял.

– Ты хочешь иметь эти часы? – спросил он.