И все же, оставаясь правдивыми в своем повествовании, мы вынуждены, какими бы большими ни были удивление и недоверчивость наших читателей, сказать правду.

Броканта была прекрасна в двух случаях: в первый раз в день исчезновения Рождественской Розы, а во второй, – в тот день, когда девушка вернулась в дом на улице Ульм.

Мы знаем, что Сальватор, когда он хотел чего-то добиться от Броканты, произносил четыре слова вместо двух; вместо того чтобы сказать: «Сезам, откройся!», он говорил: «Я забираю Рождественскую Розу!» И Броканта делала все, что он ей говорил.

Она обожала найденную ею девочку.

Любой злой и эгоистичный человек, как бы он это ни скрывал, имеет в душе струну, которую когда-либо трогает, заставляя звенеть, ребенок.

Как мы уже сказали, эта старуха, мрачное и эгоистичное создание, обожала Рождественскую Розу.

Помните то восхитительное пьянто Трибуле из произведения «Король веселится» нашего дорогого Гюго? Так вот, именно таким был крик испуга и ужаса Броканты, который она испустила, когда, вернувшись домой, обнаружила исчезновение Рождественской Розы.

Конечно, этот смехотворный папаша по имени Трибуле прекрасен в тоске по поводу похищения дочери. Столь же прекрасна была и Броканта в тот момент, когда она узнала о похищении Рождественской Розы.

Если бы я не опасался показаться парадоксальным, я постарался бы показать, что потеря ребенка столь же страшна или по крайней мере столь же горестна для приемной матери, как и для матери родной.

Крик боли одной вырывается из тела: словно отрезается кусок ее плоти. Для другой же это – крик сердца: словно бы конец жизни.

Я знал одного старика, который растил ребенка в течение двадцати пяти лет. Старик умер на месте, узнав, что его сын жульничал при игре в карты. Настоящий отец отчитал бы сына и отправил бы его куда-нибудь в Бельгию или в Америку для искупления грехов.

При известии о постигшем ее горе Броканта была поистине великой. Она поставила на ноги всю парижскую богему, привлекала к поискам всю столичную гильдию нищих, она пообещала уступить в обмен на это сокровище, как она называла приемную дочку, самый ценный камень из короны богемской королевы, которую она завоевала в памятном бою против самого Сатаны. Когда же ее страдания были доведены до крайности, какой огромной была ее радость по поводу находки ребенка!

В тот самый день Жан Робер, Петрюс, Людовик, да и сам Сальватор пришли в восторг при виде радости, которая украсила лицо колдуньи.

Вот поэтому-то мы и позволили себе сказать, что эта отвратительная старуха была прекрасна дважды в жизни.

Конечно же, красота ее была недолговечной.

Мы помним о том, что Рождественская Роза до наступления того дня, когда она выйдет замуж за Людовика, должна была поселиться в пансионе. Когда Сальватор объявил об этом Броканте, колдунья зарыдала. Затем встала и с угрозой во взгляде сказала Сальватору:

– Никогда!

– Броканта, – нежно произнес Сальватор, тронутый до глубины души чувством, которое диктовало ему эти слова, – Броканта, надо, чтобы это дитя познало мир, в который ей предстоит вступить. Мало знать язык ворон и собак: человеческое общество требует более разностороннего образования. В тот день, когда бедная девочка войдет в самую маленькую гостиную, она будет чувствовать себя не в своей тарелке, словно дикарь из девственных лесов в зале дворца Тюильри.

– Это моя дочь, – горько произнесла Броканта.

– Конечно! – серьезным тоном ответил Сальватор. – И что же дальше?..

– Она принадлежит мне, – продолжала Броканта, видя, что Сальватор признает ее материнские права.

– Нет! – ответил Сальватор. – Она принадлежит миру. А прежде всего она принадлежит человеку, чья любовь спасла ее и который ее любит. Он – ее приемный отец (врач всегда отец людям!). Как и ты – ее мать! И поэтому ее надо воспитать так, чтобы она смогла жить в обществе людей. А этому ты, Броканта, научить ее не сможешь. Значит, я ее у тебя забираю.

– Никогда! – повторила Броканта визгливым голосом.

– Так надо, Броканта, – сурово произнес Сальватор.

– Мсье Сальватор! – взмолилась колдунья жалобным голосом. – Оставьте ее пожить со мной еще годок! Только один годок!

– Это невозможно!

– Один годок, умоляю вас! Поверьте, я хорошо заботилась о моей дорогой девочке, а впредь буду заботиться о ней еще лучше! Я разодену ее в шелка и в бархат. В мире не будет более красивой девушки. Умоляю вас, мсье Сальватор, пусть она поживет у меня еще год! Всего лишь год!