Тибальд вздохнул:

— Ни одну из стрел мужчина не подобрал. Старшему сыну досталась княжна, среднему — купеческая дочь, а младшему — жаба.

— Тьфу! Так я и знала, что ничего путного из этой королевской затеи не выйдет. Надо сказать, королю еще крупно повезло, ведь все три стрелы могли попасть к жабам или к козам, или к овцам… И что же делал тот третий, Жоанчик?

— Отец заставил его жениться на жабе.

— Пречистая Дева Памплонская! Какое самодурство, какая изощренная жестокость! Мало того, что он Балбес, так ему еще жабу в жены подсунули.

— Словом, повенчались они… — из последних сил продолжал Тибальд.

— Жоанчик с жабой?

— Да.

— Побей меня гром! Как мог восточный патриарх допустить такое святотатство?

Тибальд громко застонал:

— О нет! Я этого не вынесу! Твои дурацкие комментарии доконают меня.

— Но ведь и сказка дурацкая. Я не пойму, в чем ее смысл.

— Да в том, что принцесса оказалась сущей жабой… То бишь, жаба оказалась самой настоящей принцессой.

— На что ты намекаешь? — грозно осведомилась Маргарита.

— Ни на что я не намекаю! — вскричал Тибальд и опрокинул ее навзничь. — Та жаба, на которой женился Балбес, была вовсе не жабой, а заколдованной красавицей-принцессой. В конце сказки Жоанчик освободил ее от злых чар, и зажили они счастливо, стали рожать детей…

— И что из этого следует?

Он жадно поцеловал Маргариту в губы.

— А то, что я не Балбес. Я не выходил в чисто поле и не пускал стрелу наобум. Но я спас от разбойников чокнутого Готье и дал ему арбалет, из которого он выстрелил прямо в окно королевского кабинета, чем помешал своему отцу выдать тебя замуж — говорят, за Красавчика. Филипп Аквитанский, конечно, не злой колдун, но мне все равно, злой он или добрый. Главное, что я, именно я, посредством помощи, оказанной мною Готье, спас тебя от этого брака.

— Избавил от злых чар, — задумчиво добавила Маргарита и вдруг содрогнулась всем телом. — Боже милостивый! Боже… Как мне тогда повезло! — Она рывком прижалась к Тибальду. — Какое счастье, что я не вышла за Красавчика!.. И все ты, ты! По сути, ты спас меня от него.

— Ты так боишься его? — спросил Тибальд, пораженный ее пылом.

— Он страшный человек… Нет, он, в общем, хороший — как друг. Но если бы я стала его женой… Брр!.. Лучше не будем о нем.

— Ладно, не будем. Вернемся к нам с тобой.

— А тут больше не о чем говорить, — грустно произнесла Маргарита. — Я уже все решила.

Сердце Тибальда екнуло. С дрожью в голосе он спросил:

— И каков твой приговор?

— Твоя дурацкая сказка убедила меня. Я покорюсь своей судьбе. Вскоре мы поженимся. Надеюсь, ты готов к свадьбе?

Тибальд выпустил Маргариту из своих объятий и обессилено положил голову на подушку.

— Ты не шутишь, дорогая?

— Такими вещами я не шучу. Я согласна стать твоей женой.

Несколько долгих секунд оба молчали. Наконец Тибальд произнес:

— Ты говоришь это таким тоном, будто собираешься похоронить себя заживо.

— Возможно, так оно и есть, — отрешенно ответила Маргарита. — Очень может быть… Разумеется, ты можешь отказаться от этого брака, сделать благородный жест — уступить меня Рикарду…

Тибальд поднялся и крепко схватил ее за плечи.

— Нет, нет и нет! Я никому тебя не уступлю. Я не такой благородный, как ты думаешь. Я настоящий эгоист и себялюб… и еще тебялюб. Я люблю тебя и сделаю тебя счастливой. Клянусь, ты никогда не пожалеешь о своем выборе.

— Хотелось бы надеяться, — вяло промолвила принцесса. — Очень хотелось бы… Скажи, Тибальд, та твоя «Песнь о Маргарите», она ведь так хороша, так прелестна… Но я ни разу не слышала, чтобы ее пели менестрели. Почему?

Он взял ее за подбородок и ласково вгляделся в синюю бездну ее больших прекрасных глаз.

— Неужели ты так и не поняла, что я написал ее только для тебя? Для тебя одной…

Филипп раскрыл глаза, уставился мутным взглядом на пламя догорающей свечи и вяло размышлял, спал он или же только вздремнул, а если спал, то как долго. Вдруг по его спине пробежал холодок: ведь если он спал, то не исключено, что все происшедшее с ним ему лишь приснилось. Он в тревоге перевернулся на другой бок и тут же облегченно вздохнул. Жуткий холодок исчез, его сменила приятная теплота в груди и глубокая, спокойная радость. Нет, это ему не приснилось!

Рядом с ним, тихо посапывая носиком, в постели лежала Бланка. Она была совершенно голая и даже не укрытая одеялом. Ее распущенные волосы блестели от влаги, а кожа пахла душистым мылом. Широкое ворсяное полотенце лежало скомканное у нее в ногах.

«Совсем умаялась, бедняжка, — нежно улыбнулся Филипп. — Милая, дорогая, любимая…»

Их первая близость была похожа на изнасилование по взаимному согласию. Едва очутившись в покоях Бланки, они стремглав бросились в спальню, на ходу срывая с себя одежду. Они будто хотели за один раз наверстать все упущенное ими за многие годы, всласть налюбиться за те пять лет, на протяжении которых они были знакомы, неистово рвались в объятия друг к другу, но так и оставались лишь добрыми друзьями. Они жаждали излить друг на друга всю нежность, всю страсть, весь пыл — все, что накапливалось в них день за днем, месяц за месяцем, год за годом в трепетном ожидании того момента, когда из искорок симпатии, засиявших в их глазах при первой же встрече, когда из дрожащих огоньков душевной привязанности, что впоследствии зажглись в их сердцах, когда, наконец, из жара физического влечения, пронзавшего их тела сотнями, а затем и тысячами раскаленных иголок, вспыхнуло всепоглощающее пламя любви…