В глазах Филиппа сверкнули молнии.

— Она не любила его! — категорически возразил он. — Я единственный.

Гастон и Симон обменялись насмешливыми взглядами.

— Черт тебя дери! — добродушно ухмыльнулся Эрнан. — Это, между прочим, еще одна причина, почему я хочу взять его с собой.

Филипп в смятении захлопал ресницами.

— Я не собираюсь причинять ему… Я не сделаю с ним ничего плохого.

— Ну да, конечно. Только и того, что больше месяца держишь его под арестом. В конце концов, ты доведешь бедного парня до помешательства. Он даже спит, как на иголках, ежеминутно вздрагивает при малейшем шуме, боится, что это ты явился самолично расквитаться с ним за ту прогулку нагишом по коридору. И его страхи не напрасны. У тебя аж руки чешутся прикончить его или, по меньшей мере, избить до полусмерти. Если бы не мы с Бланкой… Э-э, что и говорить! Пусть он поедет со мной — вдали друг от друга вы, надеюсь, чуток поостынете. Ну как, идет?

Филипп вздохнул:

— Да ладно уж, бери его с собой. На кой черт он мне сдался!

Гастон невесть почему захихикал, а кошка Марция, убедившись, что Шатофьер не буйствует, выбралась из-под дивана и возвратилась к Симону на колени.

Эрнан бегло оценил позицию на шахматной доске. Филипп играл белыми, но его положение было безнадежным.

— Что-то не видно здесь руки Бланки, — заметил он. — Кстати, а она где?

— У себя, — ответил Гастон. — С ней лекарь.

— Лекарь? — всполошился Эрнан. — Она заболела?

— Да нет, не беспокойся. Просто с утра ее затошнило. Филипп подозревает, что она беременна.

— А?! — пораженно воскликнул Эрнан. — У нас будет маленький Филиппчик?

— Или Елена, — как-то неуверенно промолвил Филипп.

Эрнан пристально поглядел на него и почесал затылок.

— Чтоб я сдох! — пробормотал он, мигом вскочил с кресла и опрометью выбежал из комнаты.

Симон поднял голову.

— Что его припекло?

— Отправился забирать из-под ареста Монтини, — объяснил Гастон. — Пока Филипп не передумал.

Щеки Филиппа заалели. Он в смущении потупил глаза.

— А почему он должен передумать? — спросил Симон, так ничего и не поняв.

Д’Альбре сокрушенно вздохнул и возвел гор'e очи.

— Однако ты наивен, дружок! Ведь ребенок может оказаться не его, а Монтини.

— Ах, вот оно что! — протяжно произнес Симон, глядя на удрученного Филиппа с искренним сочувствием, пониманием и в то же время с некоторым злорадством. — А разве Бланка не знает, чье это дитя?

— Да она сама еще дитя, и если бы не Филипп, ей бы в голову не пришло заподозрить неладное. Впрочем, Филипп тоже хорош. Вот уже семь недель кряду он каждую ночь спит с ней…

— Ну, и что с того? Я с Амелиной…

— Ой, не заливай! Уж ты с Амелиной явно не спал каждую ночь, особенно этим летом. И к твоему сведению. Если ты думаешь, что Амелина знает наверняка, чей у нее ребенок, то глубоко заблуждаешься. Черта с два она знает! Бедная сестренка просто разрывалась между любовью и супружеским долгом — сегодня с тобой, завтра с Филиппом. Где ей знать-то!

— Прекрати! — возмущенно воскликнул Симон, краснея от стыда. — Опять распустил язык! Ну, сколько можно, в самом-то деле?

— Сколько нужно, столько и можно. Мой язык — говорю, что хочу… Ладно, оставим это. Я вот что имел в виду: почти семь недель Филипп каждую ночь проводит у Бланки.

— И что тут такого?

Д’Альбре снова вздохнул и пустился в пространные рассуждения о месячных.

— Так почему Филипп сам не расспросил Бланку? — осведомился Симон, выслушав исчерпывающие разъяснения Гастона.

— В общем, это понять несложно. Он боится, что ребенок может быть от Монтини, и втайне надеется, что лекарь научит Бланку, как надо солгать, чтобы убедить его в обратном.

— Ага! — сказал Симон. — Теперь ясно.

Филипп еще больше смутился: Гастон будто прочел его самые сокровенные мысли.

Некоторое время все трое молчали, думая каждый о своем. Особенно горькими были думы Гастона — но об этом мы расскажем чуть позже и в надлежащем месте.

Наконец, в передней послышались быстрые шаги, затем дверь распахнулась и в гостиную вошла Бланка. Следом за ней, довольно ухмыляясь, шел Эрнан.

— Вот, Филипп, — сказал он. — Встретил по дороге твою Бланку с твоим дитем. Смертоубийство отменяется.

Филипп вскочил с кресла, кинулся к Бланке и обнял ее.

— Это правда?

— Правда, милый, — шепотом ответила она. — Мэтр объяснил мне, почему я не могла быть беременной до тебя.

Филипп облегченно вздохнул, вспомнив необычайную раздражительность Бланки в последние дни официальных торжеств, и еще крепче прижал ее к себе.

— Маленькая ты моя девочка! Кто бы мог подумать, что ты такая невежда… А ребенок будет?

— Мэтр не решается утверждать наверняка, но думает, что да.