— Он еще в шоке, но в ближайшие пятнадцать минут должен оказаться на операционном столе, иначе шансов на спасение не останется, — заскрипел полицейский.

Его оценки казались слишком оптимистичными. У Дыбуса был открытый перелом руки, толстовка пропиталась кровью, а из дырищи на лице проглядывала челюсть. Но хуже всего была оторванная нога. Взгляд Шацкого притягивала выпирающая из культи белая, безобразно искрошенная кость.

— Я наложил жгут на бедро, перевязал на животе рану, позвоночник, видимо, не поврежден, поскольку он реагирует, когда нажимаешь, и, кажется, не разорвана ни одна артерия. Все это хорошо, но долго он так не протянет.

Шацкий возвратился в «комнату Ежи Шиллера», осмотрелся. Он даже не взглянул на труп — искал, из чего можно сделать носилки. Взгляд упал на дверцы от собачьих клеток. Он вынул их из петель, положил на земле и вставил одну в другую так, что вместе они образовали шит размером с садовую калитку. Вильчур наблюдал за его действиями.

— Хорошо хоть, что он стал покороче, — захохотал Вильчур, да так жутко, что Шацкий, не желая того, разразился таким же хохотом, который не имел ничего общего с черным юмором, а был проявлением ужаса и нарастающей истерии.

Они осторожно перенесли стонущего Дыбуса на носилки и подняли их с двух сторон — тяжесть оказалась несусветной. Парень был рослым и крепким, а клетки были сварены из арматурных прутьев. Тем не менее они двинулись по коридору, причем Шацкий слегка прихрамывал. Чуть позже он заметил, что тому есть причина — штанина постепенно пропитывалась кровью.

Чертыхаясь, охая и постанывая, они добрались до ступенек и собачьих трупов. Выходит, позади почти половина пути, но Шацкий уже не мог сделать ни шага. Мышцы плеч буквально выли от боли, ладони стерлись о прутья до мяса. Ему даже не хотелось думать, что чувствует Вильчур, который был старше лет на тридцать. Сам же Вильчур не желал об этом распространяться, только хрипло дышал, опершись о стену. Шацкий напряг всю свою волю и сначала втянул по ступенькам стонущего все тише и тише Дыбуса, потом сами носилки, а в конце помог подняться Вильчуру.

— Дальше не смогу, — тихо выдавил из себя старик, когда Шацкий за ним вернулся.

— Сможешь, осталось немного.

— Если не смогу, то тебе надо знать…

— Пошел бы ты! Давай, еще чуть-чуть…

Он взялся за носилки с тяжелого конца, где была голова Дыбуса, и подождал, когда Вильчур поднимет свой край. Пошатываясь, преодолевая боль, головокружение, тошноту, напрягая до предела каждую клеточку организма, с хрипом ловя воздух, Шацкий шел и тащил за собой носилки, раненого и Вильчура. Он был сосредоточен только на одном — как сделать следующий шаг.

— Налево, — простонал сзади Вильчур. — Налево.

И верно, он пошел автоматически, не поискав стрелки. Сама мысль, что придется сделать два шага назад, сразила его, он испугался, что теперь-то уж точно ему не хватит сил, — и разрыдался. Всхлипывая, шмыгая носом, он заставил себя свернуть в другой коридор и теперь вновь мог сосредоточиться на шагах. Раз, два, три. Он был на грани потери сознания, но чувство долга и ответственность за Дыбуса каким-то чудом удерживали его на ногах. Когда он увидел на стенах скачущие зайчики света, приближающиеся к ним спереди, то даже не подумал, что они означают, — просто сделал очередной шаг. Он не мог доверять зайчикам, он доверял только своим ногам. Раз, два, три.

Лишь когда санитар вытащил его на траву перед Назаретом и положил на носилки, а он увидел не тронутое ни единым облачком лазурное небо над Сандомежем, лишь тогда прокурор Теодор Шацкий потерял сознание.

четверг, 23 апреля 2009 года

В Турции — День детей, в Великобритании — День учреждения ордена Подвязки, повсюду — Всемирный день книги и авторского права. В Ираке в ходе теракта, совершенного двумя террористами-смертниками, погибает 76 человек, в Мексике эпидемия гриппа уносит двадцатую жертву. Непал близ Эвереста монтирует передатчики GSM, а шотландские ученые заняты поисками сорока добровольцев для исследования свойств шоколада. Люблин: полиция задерживает мужчину, который собирался облегчиться в общественном месте, и обнаруживает у него ракетницу, а в квартире — целый склад боеприпасов времен Второй мировой войны. Гливицы: у мясного прилавка в супермаркете умирает покупатель, люди вынуждены обходить тело в пластиковом мешке. Познань: в «Россманне» у желающего приобрести презервативы подростка требуют предъявить удостоверение личности. Лодзь: Лига польских семей [148] направляет в прокуратуру донесение, что в одном из бассейнов проходят ночные сборища нудистов. И снова Лодзь: стало известно, что большинство полицейских из антитеррористической группы подрабатывает у гангстеров. И только в Сандомеже скукотища смертная, даже погода не меняется — солнечно и холодно. Давление падает, всем хочется спать.

Хотя родиной абрикоса остается Китай, не мешало бы знать, что в Польше это типично сандомежский фрукт. Привезли его сюда монахи из цистерцианского ордена. Именно эти монахи в белоснежных одеяниях после того, как в XII веке основали свое аббатство в Енджеуве и занялись насаждением цивилизации на прилежащих землях, не замедлили разбить под Сандомежем первый абрикосовый сад.

Прокурор Теодор Шацкий от скуки прочел всю статью об абрикосах и их местной патриотической истории и заподозрил, что ничего лучшего от «Привислинского еженедельника» ему уже ждать не придется. Он отложил газету на стоящую возле койки табуретку. Утром его еще тормошили больничными процедурами, анализами, лекарствами, разговорами с врачами, но сейчас он умирал от тоски и думал только о том, что впустую растрачивает драгоценное время. Ему вкололи противостолбнячную сыворотку и вакцину против бешенства, он позволил вымазать себя всякими мазями и перевязать, но от болеутоляющего отказался. Вчера таких возражений не возникало, его напичкали этими средствами, после чего он отплыл в десятичасовой сон. Сегодня же он боялся затуманить себе мозги — надо было соображать быстро, проанализировать все собранные факты плюс те новые, что появятся после обследования подземелий. За мужество, правда, пришлось заплатить ноющими мышцами, неприятным пощипыванием стертых ладоней, но, прежде всего, приступами мучительной стреляющей боли в покусанной руке, от которых иной раз вырывался стон и скрежетали зубы.

Зазвонил телефон.

— Извини, но почему я должна узнавать, что ты в больнице, по телевизору?

Вероника.

— Прости, прокуратура еще не контролирует средства массовой информации. Скоро, пожалуй, так и будет, если «Право и справедливость» выиграет выборы.

— Очень остроумно.

— Со мной все в порядке.

— Я тебя не спрашиваю, в порядке или не в порядке, мне это безразлично. Я спрашиваю, почему моя дочь звонит из школы вся в истерике, мол, папа в больнице, а я могу ей только сказать, подожди, сейчас включу телевизор, авось что-нибудь узнаю. С тобой действительно все в порядке?