Шрифт:
Горный ручей бежит неутомимо. Обтекает большие камни, торопится, журчит не умолкая. По одну сторону ручья – лес, словно прислушивающийся к говорливой воде, по другую – скалы, причудливое каменное подножие горного хребта.
– А местечко тут не пасторальное. Неспокойная какая-то природа.
– А мне покойно у тебя на плече. Такое оно надежное-надежное. Лучшее плечо на свете.
– Галка-Галочка… Как же это у нас случилось?
– Что должно было случиться, то и произошло.
– Посмотри, над нами ястреб парит. Да нет, не ястреб. Орел. Посмотри, Галочка.
– Не хочу. Мне удобно у тебя на плече.
– Ты говоришь – должно было случиться. Почему?
– Потому что ты такой, какой мне нужен.
– Ты меня придумала. Фантазерка.
– Если и придумала немножечко, то ты меня, пожалуйста, не разочаровывай.
– Галка, милая, хорошая, между нами возрастная пропасть…
– Опять ты за свое! Сто раз тебе говорила, возраст тут не имеет никакого значения.
– Имеет. Все-таки я человек из предыдущего поколения.
– Ну а что делать, если меня тянет именно к вашему поколению? Если я опоздала родиться, значит, я достойна презрения?
– Ты достойна восхищения.
– Вот прекрасные слова. Говори мне их почаще. Каждый день.
– Ты знаешь… твоя мама догадывается, что мы…
– Конечно. Она же телепатка. Ну и что?
– Мне неловко перед ней. И перед отцом твоим. Вот же, скажут, чертов старый ловелас…
– Опять! – Она приподнимает голову. – Юра, я требую, чтобы ты заткнулся. Немедленно.
– Ладно, затыкаюсь.
Вот и настал день отъезда из Гаджинки.
Круглов и Галя выносят свои чемоданы, погружают их в багажник «Запорожца». Следом за ними Вера Никандровна выходит с большой сумкой в руке.
– Галочка, тут две банки айвового варенья и одна с вишней.
– Ой! Мама, такая тяжесть!
– Ничего, ничего. Ты же любишь айву. Поставь сумку на заднее сиденье.
Пока Галя хлопочет с укладкой вещей, Вера Никандровна отзывает Круглова в сторону.
– Юра, мне надо поговорить с тобой. Насколько я поняла из застольных разговоров, ты собираешься вернуться в лабораторию.
– Ну не то чтобы вернуться. Это другая лаборатория, институт другой…
– Это не важно. Важно то, что ты намерен продолжать ту самую работу, – я правильно поняла?
– Как тебе сказать… Надо бы, конечно…
– Юра, не виляй. Скажи прямо.
Он смотрит на нее, маленькую, постаревшую, босую. Как и прежде, ее волосы расчесаны на прямой пробор, только теперь они не соломенного цвета, а седые. А серо-зеленые глаза по-прежнему пристальны, серьезны.
– Да, Верочка. Ту самую работу. Я бы хотел довести до конца.
– Довести до конца. Что это значит? Опять опыт на себе?
– Еще не знаю.
– Юрочка, не надо! Вы с Леней тогда, в шестидесятом, только чудом уцелели. Ты ведь помнишь?
– Как не помнить. Если б ты не примчалась, то… мы бы, наверное, не вышли из шока…
– Я знаю, знаю, – понижает Вера Никандровна голос до шепота, – вы поставили на себе безумный опыт… подстегнули обмен веществ в клетках мозга…
– Откуда ты знаешь?
– Да, вы добились, – быстро, взволнованно продолжает она, – вы остановили разрушительную работу старения… Вы оба не меняетесь с возрастом. Но я все время чего-то боюсь. Умоляю, Юра, не надо, не надо продолжать ту работу! Я не только за вас теперь боюсь… не только за тебя и Леню, но и за Галю… Она совершенно не задумывается над тем, чтобы как-то… чтоб наладить свою жизнь… совершает поступки, которые…
– Верочка, не беспокойся за Галю.
– Не хочу тебя упрекать, глупо это… Но ты должен был, должен был… Ах, я не то говорю… – Она, закрыв глаза, сжимает виски ладонями. Вдруг, вскинув голову, устремляет на Круглова пронзительный взгляд: – Юра, об одном прошу: не сделай Галочку несчастной.
– Я все сделаю, чтобы Галя была счастлива, – твердо говорит Круглов.
А Галя еще какие-то мелочи выносит из дому, заканчивает укладку вещей. У нее хорошее настроение. Танцующей походкой она направляется к матери и Круглову. Говорит нараспев:
– Можно мне, непосвященной, влезть в научный разговор?
Вера Никандровна обнимает ее.
– Разговоры кончены, – говорит Круглов, посмотрев на часы. – Пора ехать. Где наш лихой водитель?
– Действительно пора. – Вера Никандровна зовет: – Леня! Леня!