– Ну вот и все. – Черемисин укрывает Игоря простыней. – Молодец. Теперь постарайся уснуть.

Он прикладывает ладонь ко лбу сына. Отходит от кровати, делает знак жене: пойдем, ему надо отдохнуть. Ася со вздохом поднимается.

– Легче тебе, сыночек?

– Да, мама, – шепчет Игорь.

Ася задергивает штору и выходит вслед за мужем.

Игорь все еще не отпускает руку дяди Георгия. Тот cидит неподвижно и как-то покорно: будь что будет. Вдруг Круглов поднимает голову и устремляет взгляд на Галю. Нет, она не произнесла ни слова – молча стоит, прислонясь к стене в углу комнаты, руки скрестив на груди. Но ему показалось, что она его позвала.

«Ты смотришь на меня почти враждебно, – думает Круглов. – Бедная ты моя. Ах, бедная, притихшая…»

Через некоторое время Игорь засыпает. Но как только Круглов осторожно пробует вытянуть руку, мальчик вздрагивает и сжимает его пальцы.

И так еще несколько раз.

Наконец ему удается высвободить затекшую руку. Игорь ровно дышит во сне. Круглов и Галя, тихо ступая по скрипучим половицам, выходят на веранду.

Ася выглядывает из кухни:

– Георгий Петрович, вы, наверное, голодный. Сейчас я…

– Ничего не надо, Ася. Почему вы не на работе?

– Не пошла сегодня. У меня есть отгул.

– А-а. Если можно, налейте нам компоту.

У Аси брови страдальчески подняты. Прямо-таки написано на ее лице: я же говорила, не жди ничего хорошего от приезда этого дядюшки. Она приносит компот и снова скрывается в кухне.

Круглов молча пьет компот, а Галя не притрагивается к своей чашке. Сидит в плетеном кресле, курит, курит, глядя в сторону, будто там, в глубине сада, что-то привлекло ее внимание. Круглов со стуком ставит чашку на блюдце, и тут Галя, встрепенувшись, говорит:

– Может, ты все-таки объяснишь, что происходит?

Не отвечает Круглов. Галя порывисто поднимается, отшвырнув легкое кресло.

– Юра, не молчи, ради бога!

– Было бы лучше, если б ты просто прочла мое письмо…

– Ты написал: прочесть девятнадцатого, и твой дотошный племянничек припрятал письмо до завтра.

– Выпей компоту. Ася замечательно варит компоты… Галочка, мне очень трудно об этом.

– Хорошо. Я помогу тебе, – говорит она вдруг изменившимся тоном, мягким, доверительным. – Твое бегство из Ленинграда связано каким-то образом с шестидесятым годом, когда вы с отцом поставили на себе опыт?

– Ты заговорила, как врач с тяжелым пациентом, – невесело усмехается Круглов. – Откуда ты знаешь про опыт? Тебе в шестидесятом было…

– От мамы знаю. Так связано?

– Да, Галочка, связано.

– Так. В чем был смысл опыта? – Она ждет ответа. – Юра, не молчи! По-моему, я имею право знать правду.

– Да, конечно…

Стук калитки, быстрые шаги – на веранду поднимается Черемисин. «Господи!» – вздыхает Галя, стискивая руками свои плечи, словно ее зазнобило вдруг. Черемисин, бросив на нее быстрый взгляд, спрашивает Круглова:

– Как Игорь?

– Спит. А ты почему так рано с работы?

– Сделал все назначения и ушел. Мне одна ранка не нравится у Игоря на животе. Я принес мазь…

– Не буди его. Сядь, Миша. И ты, Галочка. Прошу тебя, сядь.

– Не хочу.

– Ну ладно. – Круглов, как видно, на что-то решился. Он прохаживается по веранде, вызывает Асю из кухни, и та с обиженно-страдальческим видом усаживается в заскрипевшее кресло. – Вот что, – говорит Круглов, остановившись и присев на перила напротив Гали. – В письме все написано, но я понимаю… я должен что-то объяснить… – И после небольшой паузы: – Послушай, Михаил, ты хорошо знаешь стариков, знаешь возрастные изменения, старческие болезни. Этот постепенный и неотвратимый износ организма. Дряхлеющий человек – черт возьми, что может быть печальней! – Он ударяет ладонью по перилам. – Я, кажется, рассказывал о начале своей работы. Возня с кожей навела меня на мысль о переводе износа живого организма в ступенчатую категорию. Человек не должен изнашиваться постепенно, как башмак. Пусть он, достигнув зрелости, сохранит ее в состоянии полного расцвета – до последнего мгновения. Лампочка горит и горит, верно? Пока не перегорает.

Он подходит к Гале, закуривающей сигарету.

– Дай мне тоже.

– Ты же бросил курить.

– Все равно. – Он вытягивает из пачки сигарету, прикуривает. – Ну вот. Мы с твоим отцом, Галя, ты это знаешь, многие годы изучали мозг. Мы установили: чтобы стабилизировать организм в фазе зрелости, надо разгрузить некоторые группы нейроклеток. Чтобы они не только тратили свою биоэлектрическую энергию, а получали бы часть энергии извне, периодически подзаряжались. Из высокогорного растения химеры мы выделили энергоемкий субстрат, который… Впрочем, не стоит углубляться. Все написано. Я торопился. Я повторил тут некоторые опыты, включая первоначальные, с ботинками… Я очень торопился, чтобы закончить полный отчет к девятнадцатому августа. И я успел, как видите.

– Значит, вы… – Черемисин начинает фразу и умолкает, как бы не решаясь вытолкнуть застрявшие в горле слова.

– Да, – кивает Круглов, – нам не оставалось ничего другого. Сложилось так, что обезьяна, с которой мы работали несколько лет и которая… ну, обнадеживала нас… погибла. От неожиданной ерунды, которой так много в жизни, – от простуды. У нас не было выбора. Как всегда, не было выбора, – с силой повторяет он. – И мы с твоим отцом испытали действие препарата на себе.

– Ужасно… – прошептала Ася.