Хадассе стало грустно. За последние несколько недель она рассказала Юлии столько историй, сколько ей самой рассказывали еще в детстве. Это были истории о Божьей любви и милости, но Юлия судила о них только по тому, насколько они увлекательны. Они не трогали ее сердце. Неужели она и останется такой — ей хотелось только отвлечься от своей болезни, и она оставалось слепой к истине человеческой жизни.

Ей хотелось только чего-нибудь увлекательного. Романтического.

Хадасса стремилась пробудить ее внутренний мир, рассказать ей о Шеоле и сатане, о втором пришествии Иисуса и об осуждении мира, ее осуждении. Неужели Юлия хочет оказаться среди тех, кто всю вечность проведет в огне? Неужели она так слепа к той истине, которая провозглашается с каждым восходом солнца? Христос воскрес, Христос есть Господь. Христос во славе. Христос будет судить этот мир.

— Почему ты молчишь? — спросила ее Юлия.

Если Ты в силе и славе, Господь, почему мне не хватает смелости?

— Расскажи мне какую-нибудь историю, Азарь.

Хадасса медленно вздохнула, пытаясь избавиться от раздражения. Юлия оставалась все такой же требовательной, как и раньше. Опираясь на палку, Хадасса помогла Юлии лечь. Накрыв ее одеялом, она подошла к другому дивану. Садилась она осторожно, потому что боль в ноге снова усилилась. Хадасса вытянула больную ногу и стала ее растирать, видя, что Юлия смотрит на нее и ждет. Хадасса думала о том, какую историю рассказать ей на этот раз.

— Было это в те времена, когда Израилем правили судьи и когда в этой земле настал голод. И вот однажды один человек из Вифлеема Иудейского, что в Иудее, отправился жить в Моав с женой и двумя сыновьями…

Юлия откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, слушая скрипучий голос своей рассказчицы. Где-то она уже слышала эту историю, но ей не хотелось вспоминать, где и от кого именно. Ей только хотелось на какое-то время развлечься.

— Сыновья взяли себе в жены моавитянок; одну из них звали Орфа, а другую Руфь.

Юлия открыла глаза и в смятении посмотрела на Азарь.

— Это та самая история, в которой муж умер, а его жена вернулась в Иудею вместе со свекровью и познакомилась с каким-то земледельцем?

Хадасса замолчала. Она крепко сцепила руки на коленях, всеми силами борясь с закипавшим в ней гневом.

— Да, моя госпожа.

— Я ее уже слышала, — болезненно вздохнула Юлия. — Но все равно, расскажи мне ее. Только пусть тот человек, с которым она встретится, будет не земледельцем, а воином, и пусть там будет несколько сражений. — Когда Азарь ничего не сказала, Юлия повернула голову и озадаченно посмотрела на нее. Азарь всегда выглядела такой спокойной. Поскольку ее лицо было закрыто, Юлия даже приблизительно не могла предположить, о чем она думает. Это и приводило Юлию в смущение. Может быть, Юлия ее обидела? — Ну, хорошо, — сказала она со страдальческим смирением. — Рассказывай так, как тебе хочется.

Хадассе теперь вообще не хотелось рассказывать эту историю! Закрыв глаза, она глубоко вздохнула, расстроившись от того гнева, который только что испытала. Когда она открыла глаза, то увидела, что Юлия по-прежнему смотрит на нее.

— Ты сердишься на меня?

Она сказала это, как ребенок, который догадывается, что огорчил свою маму. Хадасса хотела было сказать, что это не так, но в последний момент передумала.

— Да, — бесхитростно сказала она, — я сержусь.

Она не знала, чем может кончиться такое признание, но не пожалела о том, что говорит открыто.

Юлия растерянно заморгала.

— Но почему? Потому что я слышала эту историю раньше? Я же не говорила, что она мне не нравится. История достаточно интересная. Я только попросила тебя немного ее изменить, чтобы она была интереснее. — Отвернувшись, Юлия с раздражением добавила: — Но если не хочешь, можешь этого не делать.

— Возможно, ты ее слушала раньше, но ты ее так и не услышала.

Юлия снова взглянула на Азарь, и в ее глазах внезапно вспыхнул гнев.

— Я слышала ее. И я вовсе не дура. Если хочешь, могу сама тебе ее всю рассказать. Мать звали Ноеминь, которая потом сама себя назвала Марой, потому что ей было горько от того, что она потеряла мужа и сыновей. Верно? А земледельца звали Вооз. Смешное какое-то имя. Во-оз. Придумали бы что-нибудь покрасивее. Аполлон, например. Но, по крайней мере, он был красив! А Руфь была прекрасной невесткой, прекрасной женщиной. «Прекрасной женщиной»! Ишачила, как проклятая, делала все, что ей говорила ее свекровь. Как собирать колосья в поле — Руфь. Спать в ногах — Руфь. Выходи потом за Вооза, каким бы старым он ни был. Рожай от него первенца.

Она отвернулась.

— Бедная девочка, ничего-то у нее своего не было, — с презрением сказала она.

— У Руфи была своя голова на плечах. Благородное сердце и ясный ум. И то и другое она посвятила Богу, и Бог благословил ее.

— Это ты так считаешь.

— Благодаря ее браку с земледельцем она стала прабабкой царя Давида. О царе Давиде знают даже в Риме, — парировала Хадасса.

Юлия снова повернулась к Хадассе, скривив губы в усмешке.

— Я, кажется, услышала в твоем голосе гордость, Азарь? И даже презрение?

Краска ударила в щеки Хадассе. Она посмотрела на самодовольное выражение лица Юлии, и ей стало стыдно. Она проявила гордость. Ей стало не по себе от этих презрительных слов Юлии.

— У Израиля, возможно, и был один царь Давид, — заносчиво сказала Юлия, — но у Рима были великие Юлий, кесарь Август, Веспасиан, Тит. Разве не этот совсем юный человек превратил древний Иерусалим в груду камней?

Хадасса очень хорошо помнила Тита.

— Да, моя госпожа, это так.