— Через несколько дней тебе будет лучше, — сказала ему какая-то женщина.

Сначала он услышал плеск воды, потом вздрогнул, почувствовав, как ему положили на лоб и на глаза смоченную в холодной воде ткань. Приходя в себя, Марк понемногу стал вспоминать, что с ним было.

— Ограбили… конь… пояс с деньгами… — У него невольно вырвался горький смех. Его растрескавшиеся губы горели. Челюсти болели. Болели даже зубы. — Даже тунику…

— Мы дадим тебе другую тунику, — сказала Тафата.

Марк прислушался к голосу девушки и к ее акценту.

— Ты иудейка?

— Да, мой господин.

Ее слова пронзили его сердце, напомнив ему о Хадассе.

— Мне помог какой-то мужчина…

— Мой отец. Мы нашли тебя в высохшем ручье и привезли сюда.

— А я думал, что все иудеи ненавидят римлян. Почему ты и твой отец решили помочь мне?

— Потому что тебе нужна была помощь.

Марк вспомнил, что он слышал, как по дороге проходит римский патруль. Он слышал, как кто-то проезжал мимо, слышал греческую речь. Возможно, они слышали его крики, но не стали утруждать себя тем, чтобы разыскать его, оказать ему помощь.

— Как он там, дочь? — раздался мужской голос.

— Лучше, отец. Жар уже проходит.

— Хорошо.

Марк почувствовал, как этот мужчина подходит к нему.

— Меня предупреждали, чтобы я не путешествовал один, — сухо сказал он.

— Хороший совет, римлянин. В следующий раз прислушайся к нему.

Несмотря на то что губы болели, Марк криво усмехнулся.

— Иногда человек не может найти того, что он хочет, если рядом с ним находится еще кто-нибудь.

Тафата, заинтересовавшись, наклонила голову.

— А что ты ищешь?

— Бога Авраама.

— Разве вам, римлянам, мало своих богов? — иронично спросил Ездра. Его дочь умоляюще посмотрела на него.

— А вы своим поделиться не хотите? — спросил Марк.

— Это зависит от того, зачем именно Он тебе нужен, — сказал Ездра, давая Тафате жестом понять, чтобы она ушла, после чего сел на корточки, чтобы снять со лба римлянина лоскут ткани и снова окунуть его в воду. Ему не хотелось, чтобы его дочь проводила слишком много времени в общении с язычником. Ополоснув ткань в холодной воде, Ездра снова положил его на лоб римлянину.

Марк опять вздрогнул и вздохнул сквозь сжатые зубы.

— Пока не вставай. У тебя несколько ребер сломано.

— Меня зовут Марк Люциан Валериан. — Его имя не произвело никакой реакции. — Это имя вам ничего не говорит?

— А что, оно такое важное?

Марк грустно засмеялся.

— Видимо, не такое уж важное.

Ездра повернулся к дочери.

— Тафата, иди, помоги матери.

Она потупила глаза.

— Да, отец, — смиренно сказала она.

Марк слушал звук ее шагов, когда она спускалась по лестнице.

— Тафата, — сказал он, — красивое имя.

Ездра сжал губы.

— Тебе очень повезло, Марк Люциан. Тебя лишили твоего имущества и жестоко избили, но ты остался жив.

— Да. Я остался жив.

Ездра уловил мрачный тон, каким римлянин произнес эти слова, и ему стало интересно, что за причина кроется за этим.

— Мы с женой приложили к твоим ранам соль и терпентин. И обработали глубокую рану в боку. Через несколько дней тебе должно стать лучше.

— И я смогу идти дальше своей дорогой, — сказал Марк, слегка скривив губы. — Где я?

— В Иерихоне. У меня, на крыше.

Марк снова прислушался к крику глашатая, раздававшегося по всему кварталу.

— Спасибо вам, что вы не оставили меня умирать в том ручье.

Ездра нахмурился, услышав, с каким смирением были произнесены эти слова, и слегка смягчился.

— Я Ездра Барьяхин.

— Я в долгу перед тобой, Ездра Барьяхин.

— Ты в долгу перед Богом. — Раздосадованный при мысли о том, какую беду этот римлянин накликал на его семью, Ездра встал и ушел с крыши.

Марк снова заснул, временами просыпаясь от звуков, доносившихся с улицы. Пришла Тафата, которая принесла ему большую чашку с чечевичной кашей. Марк был настолько голоден, что с огромным наслаждением все съел. После еды его боли усилились, поэтому разговаривать ему было трудно. Когда девушка поправляла ему одеяла, Марк чувствовал нежность ее рук. Он успел почувствовать аромат ее кожи — смесь солнца, тмина и свежеиспеченного хлеба, — прежде чем она снова оставила его одного.

Наступила ночь, которая принесла с собой благословенную прохладу. Марку снилось, что он плывет по морю. Вокруг не видно было никаких признаков суши — только бесконечная водная голубизна до самого горизонта.