Шрифт:
– Ну, что там? – донесся снизу приглушенный, полный тревоги голос Кнута. – Харальд! Она жива? Что ты застыл? Она жива?
Опомнившись, Харальд шагнул еще ближе, присел на корточки, поднял руку и снова замер, не смея прикоснуться к девушке. Но тут – то ли голос Кнута вторгся в ее хрупкий сон, то ли ощущение чужого присутствия, – Гунхильда проснулась сама. Дрогнули ресницы, поднялись веки, бессознательный взгляд невольно упал на лицо склонившегося над ней мужчины. И ему снова показалось, что это существо спало здесь, на вершине мира, долгие сотни лет и страшно чуждо, при всей своей красоте, окружающему пространству и людям.
Но это длилось лишь мгновение: Гунхильда вздрогнула, опомнилась, глаза ее изумленно расширились, она бросила недоумевающий и испуганный взгляд по сторонам, не понимая, как сюда попала. И тут же, прежде чем Харальд успел что-то сказать, она все вспомнила.
В глазах ее отразился ужас: после всего пережитого она проснулась, обнаружив, что заснула, а тем временем к ней вплотную подошел тот самый человек, которого она более всего опасалась! Она приподнялась, прижалась спиной к камню, будто желая отодвинуться от Харальда как можно дальше, но бежать было некуда, Харальд преграждал ей выход из углубления на шее каменной свиньи.
Тем не менее ее порыв к бегству был так очевиден, что Харальд, повинуясь чувству охотника, подался к ней и схватил за обе руки.
– Пусти! – хрипло выдохнула она и попыталась вырваться.
– Тихо! – повелительно и властно, как собаке или лошади, одновременно воскликнул Харальд. – Ты как сюда залезла?
– Не твое дело! Пусти!
– Харальд, ну, что там? Гунхильда! Что с тобой? – кричал снизу Кнут. – Да подсадите меня кто-нибудь! – воззвал он наконец к хирдманам, которые предпочитали из осторожности не подходить ближе к священному камню – конунговым сыновьям проще объясняться с богами и духами, чем простым смертным.
Однако подсаживать его никто не решился, да и Харальд крикнул сверху:
– Не надо! Мы сейчас спустимся. Ну, пойдем! – обратился он к Гунхильде и встал, по-прежнему держа ее за обе руки и собираясь поднять. Теперь он сердился на виновницу всего произошедшего. – Довольно ты набегалась! Чем тебе не спалось у матери в покое, что захотела поспать на камне? Может, желала увидеть вещий сон? И как, понравилось? Я-то за эту ночь такого навидался!
Гунхильда не шевелилась, и он сам поднял ее на ноги. Однако она так замерзла и все ее члены так онемели, что стоять она не могла и снова почти упала на свою подстилку из рыжей сухой хвои.
– Ч-что с м-моим братом? – еле выговорила Гунхильда: об этом она подумала в первую очередь, когда осознала свое положение. Уже рассвело – стало быть, так или иначе все кончено!
– Я у-убил его! – рявкнул Харальд, и его постоянное заикание, в сочетании со слабым, дрожащим и хриплым голосом девушки придавало этой беседе нелепый и жуткий вид. – Как же вы меня достали, Инглинги! Ваша тупость и отвага меня заколебали!
Убил… Ее брат убит… как она и думала… и сейчас она вернется в усадьбу, и все пойдет по-старому, только теперь уже почти без надежды на благие перемены…
Харальд по-прежнему держал Гунхильду за обе руки, не давая упасть. Стоя вплотную к нему, она высвободила одну руку. Он выпустил ее, полагая, что девушка уже может обойтись без поддержки. Она скользнула взглядом по его фигуре и заметила пятна и брызги крови, усеявшие подол рубахи и кюртиль из синей шерсти. А еще заметила два ножа: небольшой поясной нож и скрамасакс – с левой стороны. Скрам слишком длинный, его не вытянешь из ножен одним движением…
Незаметно опустив руку, она коснулась пояса Харальда, будто в поисках опоры, а потом быстро выдернула из ножен поясной нож и со всей силы ударила Харальда в бок.
Он скорее ощутил ее движение, чем почувствовал боль; с коротким криком он отшатнулся, одновременно хватая ее за запястье вооруженной руки. Гунхильда рванула руку на себя, но безуспешно; Харальд так стиснул ее запястье, что едва не вывихнул; он заломил ей руку, и Гунхильда вскрикнула от боли, сгибаясь пополам. Харальд вырвал нож. Лезвие его было слишком коротким, и, благодаря трем слоям шерстяной одежды, погрузилось в тело не более чем на сустав пальца. К тому же лезвие было предназначено лишь резать мясо за столом, а рука Гунхильды после этой ночи была не так сильна, как у валькирии на поле битвы. Тем не менее, кровь шла из раны на боку под ребрами; Харальд бранился, но не решался выпустить руку Гунхильды и что-то сделать со своей раной.
– Да что у вас там происходит? – кричал снизу Кнут, который слышал какие-то подозрительные звуки, но ничего не видел.
– Дерутся! – кричали поодаль стоящие хирдманы, способные видеть поверхность камня.
– Она его убила!
– Зарезала!
– Тролли, да подсадите вы меня!
Несмотря на мнимое убийство, хирдманы не спешили на помощь сыну конунга: Харальд стоял на ногах и держал ведьму за обе руки. Наконец он подтолкнул Гунхильду к краю Серой Свиньи, схватил за запястья и с криком: «Лови!» – спихнул вниз.