А меньше чем через месяц велел собираться и сам отвез его в столицу, передав с рук на руки незнакомым людям.

– Тебе надобно уехать, – скупо объяснил он, даже не обняв его на прощание. – Так будет лучше для всех.

– Но я не хочу уезжать!

– Все решено.

Мальчик вырывался, кричал, звал на помощь. Но двое мужчин в морской форме легко, как куренка, схватили его и быстро унесли по трапу на большой корабль. Уже в море ему сказали, что судно направляется в Лондон и впереди целых четыре года оплаченной учебы в детской школе при Оксфорде. О возвращении маленького Миши на родину речи не было…

– Ты должен понять меня, – шептал отец, лежа на кровати и осторожно сжимая мою руку.

Я сидел на стуле напротив, нянюшка принесла нюхательной соли, но страшный казак или черкес – не знаю, чем они вообще различаются, – молча сунул рюмку водки, и это помогло. По крайней мере, вернулась ясность происходящего и память. Последнее не радовало. Увы, но факт…

Мне абсолютно не хотелось ворошить угли прошлых лет, я давно и, как мне казалось, навсегда смирился с тем, что мой случайный выстрел оборвал жизнь моей матери. Единственной боготворимой мною женщины, которую я любил всем пылом своего детского сердца. Господи, что я говорю. Я пытаюсь сформулировать в мысли чувства, не просто обуревавшие меня, но составлявшие суть моей жизни!

Мама была той, без которой я не понимал собственного существования, плакал по ночам в холодной спальне мальчиков и дважды чуть не покончил самоубийством, прыгая головой вниз со второго этажа. Максимум причиненного вреда – это повреждение лодыжки, из-за чего я хромал, наверное, недели полторы. Впрочем, вспоминать сейчас обо всех моих годах жизни за границей вряд ли имело смысл…

– Ты был слишком мал тогда. Мне было страшно за тебя, и казалось, что самое правильное – это спрятать тебя подальше. Туда, где им не придет в голову тебя искать и где ты сможешь забыть обо всем.

– Но я ничего не забыл.

– У тебя смешной акцент, – отец впервые позволил себе подобие улыбки.

– Да, знаете ли, в Лондоне не так много русских, чтобы можно было в любой момент практиковать язык. Но поверьте, на английском, французском и немецком я говорю без акцента. Вы что-то хотели сказать мне, отец…

– Тот выстрел. Ты ведь думал, что ее убила твоя пуля, – он закрыл глаза и начал говорить медленно, короткими предложениями, словно каждое слово давалось ему через боль. – Но ее крик был раньше. Она умерла от удара ножа. Ее убийцам удалось скрыться. Умные люди посоветовали мне спрятать тебя. Я согласился. Я не мог тобой рисковать. Поэтому…

– Вы знали, что я виню себя, и оставили меня с этим? Вы знаете, каково это… жить столько с клеймом матереубийцы?!

– Потеряв ее, я обязан был спасти тебя. Так было лучше всем.

– Кому? Мне?! – Я кусал губы, сдерживая свою ярость.

– Всем, – тихо продолжил он. – Она была единственной, кого я любил. И я потерял ее. Ты должен был уехать навсегда. Они знали, что ты не захочешь возвращаться. Было важно, чтобы они так думали. Что ты далеко от России…

– Кто?

– Враги…

Отец почти без сил откинулся на подушку, потом закашлялся, приложив к губам платок. Когда он отнял руку, я заметил на платке пятна крови…

– Попробуй выслушать меня, Михаил. – Он тоже заметил мой взгляд и, кажется, побледнел еще больше. – Мне многое нужно тебе рассказать. Я очень хочу успеть. Поверь, мы с твоей матерью не желали тебе такой судьбы. Но жернова рока мелят всё без разбора. Мне не удалось сохранить тайну. Но я отдам ее в твои руки.

– Отец, вы больны и…

Он жестом попросил меня молчать и указал пальцем на старинное охотничье ружье, висевшее над изголовьем кровати:

– Сними.

– Зачем? – нервно приподнялся я.

– Сними его, не бойся.

Я окончательно перестал понимать происходящее. Но в глазах отца было столько мольбы и столько уверенности, что мне пришлось встать, отодвинуть стул, дотянуться до ружья и снять его со стены. Оружие было покрыто пылью, на замке пятна ржавчины, да и вообще подобную рухлядь давно бы следовало выбросить на свалку. Зачем оно тут?

И ведь, сколько я себя помню, это ружье всегда висело на стене, но отец никогда не ходил с ним на охоту. Почему? Логически причина могла быть только одна. Оно не предназначено для стрельбы, у него иная цель…

– Там что-то есть? – догадался я, опустил старое ружье стволом вниз и осторожно встряхнул. Ничего.

Тогда я встряхнул его посильнее и хлопнул ладонью о приклад. Что-то глухо звякнуло о паркетный пол. Наклонившись, я поднял массивный браслет белого металла, возможно серебро. Толстые звенья переплетались в необычной вязке, а замком им служила очень реалистичная голова собаки или волка, оскалившего в рыке пасть. Я посмотрел на отца и протянул ему находку…

– Нет, – слабо улыбнулся он. – Теперь это твой крест. Выслушай меня, не перебивая. Потом сам решишь, как с этим быть. Может, выбросишь, а может…