Это был блеф. Блэз знал, что у Шефа нет свободных денег (он истратил почти два миллиона долларов на выдвижение своей кандидатуры), а Джон Маклин уже отказал Каролине.

— Я покупаю сорок восемь процентов акций по обговоренной цене. — Собственный голос казался Блэзу чужим, доносящимся откуда-то издалека. Все-таки это было самое ответственное решение из всех, какие он когда-либо принимал.

— Я обращаю ваше внимание, мистер Хаутлинг, на обязательства вашего клиента и моего клиента, — Джон говорил корректно и сухо, — что в случае продажи этих акций в будущем они должны быть сначала предложены партнеру…

— Да, да, конечно. — Хаутлинг положил бумаги перед Каролиной и позвал стюарда. — Пригласите капитана или первого помощника, чтобы удостоверить подписи.

Они молча ждали, под потолком слегка покачивалась бронзовая лампа. Спустились двое в морской форме. Первой подписала Каролина. Блэз подписал вторым. За ними расписались моряки. Хаутлинг попросил принести еще шампанского.

— Где мой чек? — спросила Каролина.

Хаутлинг рассмеялся и протянул Каролине подписанный Блэзом чек. Блэз следил за выражением лица Сэнфорда; оно осталось безучастным.

Тримбл поднял бокал.

— За «Вашингтон трибюн», — сказал он.

Они торжественно выпили. Сэнфорд и Хаутлинг убрали документы. Корабельные офицеры раскланялись, и Тримбл сказал:

— Не знаю, что намерены делать вы, издатели, но редактор должен вернуться в зал конвента.

— Издатели тоже. — Каролина встала и повернулась к Блэзу. — Пойдешь с нами?

— Да, — сказал Блэз.

Но Каролина оказалась единственным издателем, отправившимся на конвент. Блэз вернулся в отель «Джефферсон» поговорить с Шефом. Тот сидел без пиджака, прижав к уху телефонную трубку. Брисбейн сообщал из зала заседаний о том, что делается и чего не делается на конвенте. Происходило выдвижение Элтона Б. Паркера кандидатом в президенты. Не происходило то, что Уильям Дженнингс Брайан пока так и не сделал выбора.

— Я получу сто девяносто четыре голоса в первом туре, — этими словами Херст встретил Блэза.

— Я купил половину «Вашингтон трибюн», — в тон ему ответил Блэз.

Кандидат Херст положил телефонную трубку и превратился в Херста-издателя.

— Сколько заплатил?

Блэз назвал точную сумму. Слухи все равно дойдут, но он не сказал, что купил лишь половину акций Каролины.

— Многовато. — Херст снял галстук и отстегнул воротник, вид у него стал совсем не президентский. — Я мог бы войти с тобой в долю. Может быть, — сказал он, глядя на Блэза с тем же безличным вниманием, с каким мог смотреть на макет газетной полосы.

— А может быть и нет, — ответил Блэз. — Я не хотел бы превратить ее в «Америкэн трибюн», да и вы тоже, наверное.

— Наверное. Ты помирился с сестрой?

— Не знаю.

— Скоро узнаешь.

Блэз молча кивнул.

В четыре тридцать утра 8 июля, когда прозвучала последняя речь в поддержку кого-то из кандидатов, Джим и Блэз сидели на галерее для прессы; чтобы не заснуть, они шелушили и грызли арахис. Многие уже сдались: изнеможение и алкоголь сделали свое дело. Подсчеты непрерывно велись и в зале, и на галерее для прессы. Запах застоявшегося табачного дыма, виски и пота стал настолько густым, что Блэз, привыкнув к нему, боялся даже выйти и глотнуть свежего воздуха. Скоро должно было начаться голосование. У Херста еще оставались шансы. Но Брайан так и не пришел ему на помощь. Чуть раньше он выдвинул в президенты какого-то незаметного сенатора от штата Миссури. Он добавил, что готов поддержать друга народа Уильяма Рэндолфа Херста, если конвент утвердит его кандидатом. Затем он отправился к себе в отель, где, радостно сообщил Херст, слег с острым приступом пневмонии.

— Боюсь, Брайан хочет, чтобы мы проиграли, — сказал Джим.

— А ты что переживаешь?

— У меня крепкие позиции в моем округе. Но все-таки хотелось, чтобы у нас был сильный кандидат.

Внезапно в задней части зала вспыхнули аплодисменты. Оратор — не было такого момента, чтобы кто-нибудь не ораторствовал с трибуны — замолк, когда по главному проходу медленно и величественно шествовал Уильям Дженнингс Брайан.

— Это будет нечто, — сказал Джим. Сон с него как рукой сняло. Он стряхнул с брюк ореховую шелуху и сел, откинувшись к спинке стула. Даже Блэзу передалось общее возбуждение, когда Брайан, явно больной, вспотевший, с серым лицом, поднялся по ступенькам на сцену. Двадцать тысяч делегатов и гостей обратились во внимание. Раздались громкие аплодисменты. Всеобщее возбуждение напомнило Блэзу то, что он однажды видел на бое быков в Мадриде, когда матадор (Брайан?) и бык (конвент? или наоборот?) сошлись в последней схватке. Десять минут по часам Блэза публика приветствовала Брайна, который буквально впитывал в себя ее поддержку. Затем поднял над головой обе руки и зал погрузился в тишину.

Зазвучал его голос, и Блэз, как и все вокруг, был заворожен его удивительной мощью. Болезнь сделала его хрипловатым, но не менее красноречивым.

— Восемь лет тому назад в Чикаго Национальный конвент демократической партии вручил мне знамя партии и назначил меня своим кандидатом. Четыре года назад вы подтвердили свой выбор…

— Он хочет снова добиться этого! — Глаза Джима сияли. — Он хочет повести конвент за собой.

Напряжение в зале достигло апогея. Делегаты Паркера и Херста помрачнели. Галереи были в экстазе, как и примерно третья часть делегатов, готовых идти за Брайаном до конца.

— Сегодня я пришел на этот конвент, чтобы вернуть врученный мне мандат…

Громкий хор выкриков «нет» заглушил его. Глаза его блестели не от высокой температуры. Снова взметнулись вверх повелительные руки.

— … и сказать вам, что вы можете спорить, хорошо ли я сражался, можете спорить, завершил ли я свой путь, но вы не можете отрицать, — голос его звучал сейчас с чистотой громадного колокола, — что я сохранил веру.

Когда Брайан кончил говорить, он снова был героем конвента и вечным рыцарем демократической партии. Но, вопреки надеждам Джима, он не повел конвент за собой. Он принял аплодисменты, и верные друзья увели его в отель «Джефферсон» в объятья ночных прелестей пневмонии.