Великий Лев взревел снова, Ланнон почувствовал, что взлетает к небу, древко копья лопнуло, как хрупкая веточка, и Ланнон отлетел в сторону, сжимая в руке обломок. Он летел несколько долгих секунд, летел как птица, потом удар о землю вышиб воздух у него из легких. Испытывая сильную боль, он сел и, ошеломленный, осмотрелся, прижимая обломок копья к груди.

В десяти шагах к нему по траве полз Великий Лев. Сломанное древко копья торчало точно из того места, куда целил Ланнон. Агония Великого Льва безжалостно вогнала копье в его тело, проделав ужасную рану, из которой хлестала яркая кровь, но глаза Великого Льва не отрывались от человека, а огромные клыки стремились порвать врага.

«Умри, – подумал Ланнон, ошеломленно глядя на зверя, раздавленный схваткой, не в силах двигаться. – Умри быстрей!»

И неожиданно у хищника начался последний приступ агонии. Спина зверя изогнулась, когти рвали землю, розовая пасть широко раскрылась, зверь застонал. Последний болезненный стон, и он испустил дух.

Свидетели, стоявшие полукругом, закричали, но их радостные крики потерялись в обширности болот. Они начали медленно приближаться к одинокой фигуре царя на травянистой равнине. Только Хай побежал. Ноги у него были чересчур длинны для смятого туловища – казалось, он танцует над землей. Длинные черные пряди развевались, боевой топор он нес на плече.

Он уже был на полпути к сидящему Ланнону, когда из-за туши ближайшего буйвола показался второй Великий Лев, скрывавшийся там. Хай увидел его и закричал на бегу:

– Ланнон! Сзади! Берегись!

Ланнон оглянулся и увидел зверя. Это была самка, более светлая и гораздо более свирепая, чем самец. Она двинулась к Ланнону со смертоносной сосредоточенностью кошки, выслеживающей добычу.

– Баал, дай мне резвость! – молился Хай на бегу. Принц попытался встать. Великий Лев приближался короткими прыжками, припадая к земле.

Хай несся во весь дух – его гнали ужас и страх за принца. Ланнон уже был на ногах; пошатываясь, он пытался уйти от крадущейся кошки. Это движение пробудило у хищницы охотничий рефлекс, и она начала безжалостное сближение.

Хай закричал:

– Эй! Сюда!

И кошка впервые заметила его. Она подняла голову и посмотрела. Блеснули длинные бледные клыки, желтые великолепные глаза.

– Да! – кричал Хай. – Я здесь! – Он увидел, как Ланнон пошатнулся и упал, его не стало видно в высокой траве, но все внимание жреца было устремлено к кошке. Хвост зверя застыл, голова опустилась. Нападение началось, и Хай остановился.

Он готовился к встрече; прочно став на ноги, держа топор на плече, он дал кошке возможность приблизиться.

Кошка приближалась, а Хай, не отрывая взгляда от черного рисунка между глазами Великого Льва, плотнее обхватил рукоять топора.

Когда Великий Лев быстрыми скользящими движениями преодолевал последние метры, топор высоко взлетел над маленьким горбуном.

– Во имя Баала! – взревел Хай, и топор засвистел в полете. Лезвие вонзилось в череп, вошло в мозг зверя и мгновенно было вырвано у жреца из руки, когда мертвый зверь с маху ударил его в грудь.

Хай вырвался из длинного туннеля ревущей тьмы, и когда он пришел в себя, над ним в свете солнца склонялся Ланнон Хиканус, сорок седьмой Великий Лев Опета.

– Глупец, – сказал царь прямо ему в лицо – распухшее, в синяках, покрытое высохшей кровью. – Храбрый маленький глупец.

– Храбрый – да, – с трудом прошептал Хай. – Но не глупец, о великий. – И увидел в глазах Ланнона облегчение.

Влажные шкуры двух Великих Львов развесили на главной мачте флагманского корабля, и Ланнон, лежа на мягком, покрытом пушистой шкурой ложе, принял клятвы верности от глав девяти семейств Опета. Несмотря на возражения царя, Хай Бен-Амон держал при этом Чашу жизни.

– Ты должен отдохнуть, Хай. Ты серьезно ранен. Думаю, что твои ребра…

– Мой господин, я носитель Чаши. Ты отказываешь мне в этой чести?

Первым из девяти принес клятву Асмун. Сыновья помогли ему выйти из носилок, но, приблизившись к Ланнону, он отвел их руки.

– Из уважения к снегу на твоей голове и шрамам на теле, Асмун, я разрешаю тебе не преклонять колени.

– Я поклонюсь, мой царь, – ответил Асмун и опустился на залитую солнцем палубу. Баал должен был стать свидетелем клятвы этого хрупкого старика. Когда Хай поднес к его губам Чашу жизни, тот отхлебнул, и Хай передал Чашу царю. Ланнон отпил и вернул Чашу Хаю.

– Отпей и ты, мой жрец.

– Этого нет в обычае, – возразил Хай.

– Правитель Опета и четырех царств сам создает обычаи. Пей!

Хай еще мгновение колебался, потом поднес Чашу к губам и сделал большой глоток. К тому времени, когда Хаббакук Лал, последний из девяти, склонился перед царем, Чашу пять раз заново наполняли тяжелым сладким вином Зенга.

– Твои раны болят по-прежнему? – негромко спросил Ланнон, когда Хай в последний раз поднес ему Чашу.