Мара, которая как раз выбрасывала испорченный салат в мусорное ведро под раковиной, прошептала мне одними губами:

— Скажи «спасибо».

Я посмотрела на вцепившегося в меня Брайана, гадая, чем вызвано столь бурное проявление чувств.

— М-м… Спасибо, Брайан.

Брайан взвизгнул от удовольствия и, разжав объятия, помчался «помогать» Бену накрывать на стол.

— Отлично, Харпер! Кажется, Брайан в тебя влюбился. Кстати, я согласна с Беном насчет времени, — сказала Мара, отрывая листья от свежевымытого пучка салата. — Мгновения застывшего времени распределены повсюду во Мгле, и они как бы наслаиваются друг на друга. Именно так большинство призраков — воспоминаний, осколков времени, как ни назови — могут проходить сквозь твердые предметы. Для них этот объект не существует, ведь по сути они не соприкасаются с настоящим.

— Совершенно верно, — добавил Бен, наклоняясь, чтобы подхватить Брайана и усадить в детский стул. — Призраки, сохранившие личность и волю, могут двигаться в любом знакомом им слое времени, а те, чья личность была утрачена, застревают во временной плоскости, в которой жили.

К тому времени, как мы сели ужинать, Альберт исчез, и за столом остались только люди из плоти и крови. В его отсутствие Брайан притих и съел свой ужин, хихикая, а не рыча, как носорог. Видимо, подобное поведение помогает детям перейти на следующий этап, который грозит родителям новыми стрессами — подростковый возраст. Размышляя над загадочной переменой в поведении Брайана, а также над теорией о стекле и зеркалах, я почти не принимала участия в разговоре. Бен и Мара обсуждали работу: дрязги среди преподавателей, борьбу за должности и проблемы финансирования. Я молча кивала и ела, радуясь, что ничего не смыслю в университетских интригах.

В воскресенье днем я позвонила по домофону у входа в здание Фуджисака; птичий голосок что-то прощебетал по-китайски. Я знала, что код набран верно, поэтому попросила:

— Ану Цой, пожалуйста.

До меня донеслись обрывки разговора, кто-то торопливо заверещал на китайском, а затем из домофона прозвучал новый голос:

— Привет! Уже спускаюсь.

Домофон со щелчком отключился; я отошла от подъезда и оглядела Шестую авеню, протянувшуюся на юг под затянутым тучами небом. Неспокойная окраина международного квартала; в двух минутах ходьбы, на северо-западе, начинается знаменитая Кинг-стрит, сердце Чайнатауна. В брошюрах для туристов Шестую авеню гордо назвали бы «воплощенным интернациональным разнообразием» — воплощенный расизм, спрятанный за красивыми словами. Через дорогу расположилось старое здание универмага «Уваджимайя» — фирменные козырьки из голубой черепицы и курносые карнизы. С тех пор как чуть южнее возвели новый комплекс «Уваджимайя Виллидж», оно почти пустует. Дальше к югу лежат владения Нихонмачи, Японского квартала. За каждым углом вас ждет настоящее пиршество: китайские булочные, филиппинские бакалейные лавки, вьетнамские пельменные и кафешки в токийском стиле.

Фуджисака здесь единственное современное жилое здание, с просторными квартирами вместо обычных для квартала комнатушек и гостиничных номеров. Дорогое и блестящее, оно уютно устроилось между соседями постарше и поменьше.

Дверь у меня за спиной открылась, и оттуда вышла женщина-азиатка, одетая в ворсистое белое пальто, защищавшее от холода. У нее было круглое лицо с острым подбородком и высокие скулы. Сначала она показалась мне замкнутой, но от восточной загадочности не осталось и следа, когда милая, солнечная улыбка осветила ее черты. Она подняла глаза и встретилась со мной взглядом.

— Вы… Харпер, наверное? — Она говорила почти без акцента.

— Да, — ответила я. — Ана Цой? — Я узнала ее по записи, но на всякий случай уточнила.

Она кивнула.

— Простите, что заставила ждать. Родители ссорились. Как послушная дочь, я всегда их предупреждаю перед тем, как выйти из дома. Пришлось ждать, пока они не перестанут.

— Вы живете с родителями… — сказала я, делая мысленную пометку.

— Да. Мы переехали из Макао двенадцать лет тому назад, они у меня очень старомодные. Я нетрадиционная китаянка, но стараюсь их не расстраивать. Иногда это сложно. — Она окинула взглядом мокрую улицу. — Подвезете меня? Поговорим по дороге.

— Конечно, — согласилась я.

Машина была припаркована напротив, на полупустой стоянке у здания с синей черепицей.

— Спасибо. Обычно я добираюсь общественным транспортом, но по воскресеньям получается слишком долго — один из автобусов ходит раз в час в выходные дни.

Я пожала плечами.

— Мне все равно по пути. Когда вы начали посещать сеансы?

— С января. Иен меня упросил. Он сказал, будет весело.

— И как вам?

Ее очередь пожимать плечами.

— Да, в общем, ничего. Сперва казалось глупым, но теперь уже лучше. Мне нравится.

Мы остановились возле «ровера». Сев в машину, Ана заулыбалась.

— Хорошая машина. Мощная.

— Да, неплохая. Только бензина много жрет.

Она кивнула, устраиваясь на сиденье.

— Так о чем вы хотели меня спросить?

— Как вам группа?

— Я же сказала, мне нравится.

— Я имею в виду людей. Вам нравятся остальные участники? — спросила я, заводя мотор и выезжая в сторону ТСУ.

— Да, в основном.

Я посмотрела на ее отражение в ветровом стекле. С этого угла не было заметно никаких желтых нитей.

— Может, с кем-то не ладите или чувствуете себя неуютно?

Она засмеялась.

— Знаете, по большому счету мне они безразличны. Мы нормально общаемся, но я слишком плохо их знаю, чтобы относиться как-то по-особому. Милые люди… И на том спасибо.

— Даже от Иена?

Она скривилась и закатила глаза.

— О, Иен! Иногда мне кажется, что он мне разонравился. Порой он думает только о себе и делает мерзкие вещи. И еще он совсем не уделяет мне времени. Весь в делах, мы с ним даже не… У нас нет сексуальной жизни — так, пару неудачных раз. Я приняла участие в проекте, потому что он захотел. Думала, будем чаще видеться, а теперь он иногда ведет себя так, будто не хочет, чтобы я приходила на сеансы.