Шрифт:
– Кому не страшно?
– Осман изобразил нарочитый гнев.
– Кому? Тебе? А мне, может быть, страшно!..
– Пять веков - разве мало?
– Да что ты заладил: пять веков да пять веков! Для меня мало пять веков!
– Человек не может и двух веков прожить. Даже ты!
– Но прикинь делу моему ещё хоть пятьсот лет вдобавок!
– Да мне не жаль! Я тебе и тысячу лет прикину, султан Гази.
– Но отчего пятьсот? Отчего именно пятьсот? Как пришло тебе такое в голову?
– Сам не знаю. Вдруг сорвалось с языка. Наверное, оттого что круглое число - пять сотен... [283]
– Пять сотен... пять сотен...
– задумчиво повторил Осман. Затем резко повернулся и почти склонился к Михалу: - Ты не хочешь ли отказаться от обращения в правую веру? Слышал ведь, какие вести привёз Орхан. Люди - за тебя...
– Если ты меня испытываешь, - начал Михал, не глядя на гостя, - то напрасно. Я не отступлюсь от своего слова. Я уже сказал тебе своё «Да!»...
283
...пять сотен...
– В сущности, максимальный срок существования сухопутной империи — пятьсот лет!
В Йенишехире Эдебали рассказал в мечети свой сон. Он говорил, что приснилось ему, будто из сердца Османа произросло огромное дерево-древо, крона которого охватила весь мир; и в тени этого древа били родники, протекали реки, плодородные земли приносили тройной урожай, города вздымали в небо высокие башни... И шейх Эдебали сам толковал свой сон, говоря, что сон этот предвещает всевластие потомков Османа...
А на другой день Осман въезжал в город. Вместе с ним ехал Куш Михал и люди Михала, в закрытой повозке ехала жена Михала со своими служанками и приближенными женщинами и девицами. Шейх Эдебали вышел пешим навстречу Осману, поодаль двигалась целая толпа любопытствующих. Шейх поднял кверху руки, в правой его руке был посох; и шейх заступил дорогу Осману и сказал такие слова:
– Хей, Осман! Аллах отдаёт тебе и твоим потомкам падишахскую, султанскую власть!
– И он пересказал и растолковал Осману свой сон. А затем сказал, будто шутя: - Я предрёк тебе власть, а ты чем отблагодаришь меня?
– Проси!
– коротко произнёс Осман.
– Я прошу только о милости!
– заговорил шейх Эдебали.
– Только о милости я прошу тебя. Я - одинокий, бедный старик. Скоро я, быть может, умру. Я давно уже вдовец, но у меня есть незамужняя дочь. Хотел бы я ещё при жизни своей устроить её судьбу. Окажи мне милость, сделай мою дочь служанкой на женской половине твоего дома!..
Все замерли. Теперь Осману не было исхода-выхода, хороший капкан поставил на него Эдебали! Возможно было, конечно, сказать: «Да, я сделаю твою дочь служанкой моей жены!», или же - «Нет, пусть твоя дочь остаётся при тебе!»... Но это значило бы просто-напросто открытое объявление войны шейху! Стало быть, ответ оставался лишь один: «Я возьму твою дочь в жены!»...
И этот ответ и прозвучал из уст Османа:
– - Ступай с миром, шейх! Я устрою судьбу твоей дочери, пусть она будет моей женой!..
Шейх Эдебали казался растерянным; он хотел поклониться Осману, однако тот повёл рукой, показывая, что не надо ни поклонов, ни иных благодарностей... Несколько сподвижников Эдебали подбежали поспешно и отвели шейха под руки в сторону...
Готовился невиданный праздник. Двойной праздник. Осман намеревался праздновать обрезание Куш Михала, а теперь оказалось, что придётся праздновать ещё и бракосочетание Османа и младшей дочери шейха Эдебали...
На широком конюшенном дворе Осман смотрел лошадей, выбирая ту, на которой должен был Куш Михал в день своего обрезания проехать по городу. Осман с досадой браковал лошадей, находя у них всё новые и новые недостатки... Смотрел бабки, перебирал гривы, заглядывал в ноздри конские...
– Я, - говорил, - хочу поднести в дар моему первейшему ортаку лучшего коня! Ведь это будет великий день, единственный день!..
Наконец выбрал Осман подходящего коня, пылкого, быстрого, голова и не большая и не малая, шея прямая и длинная, и длинная высокая холка, и спина прямая, и круп опущенный, и грудь глубокая, неширокая, и длинные сухощавые ноги, длинные бабки... Гнедая была эта лошадь...
Осман спросил Михала, хороша ли эта лошадь. Куш Михал ответил утвердительно. Затем он пошёл к имаму, который ежедневно наставлял его в вере, приготавливая к великому дню... Вечером Осман позвал Михала в один малый покой, где они долго сидели, а покой заперт был на ключ...
– Говорил ты с Мальхун Хатун?
– спросил Михал.
Прежде он никогда не осмелился бы спросить Османа о жене, да и самого последнего воина-мусульманина не осмелился бы спросить. Но теперь он спрашивал. И Осман отвечал угрюмо: