–  Будешь ли меня угощать, хатун?
– Осман улыбался. Мальхун видела, что он смущён. Кажется, она была тронута его смущением.

–  Ешь, господин мой!
– Она засуетилась, полнотелая, но лёгкая в движениях. Оправила подушки, подвинула кожаную подушку мужу, легко наклонялась и распрямлялась; а когда она говорила, голос её чуть приметно дрожал... Осман сел, она стояла за ним. Он повернул голову, сказал ей через плечо своё:

–  Садись, жена, опора моего жилища; садись со мной!..

Она тотчас села; не против него, а рядом с ним.

–  Ешь!
– сказал он. И разломив лепёшку, подал жене половину.

Ели вместе, друг подле друга...

–  Ты...
– сказал Осман.
– Ты знаешь меня, много лет уже знаешь...

Вдруг на её округлом лице жены, матери изобразился страх; она приподняла руки; пальцы были растопырены, будто она хотела закрыть лицо руками... Осман видел ясно, как дрожат её пальцы...

–  Нет, нет!
– произнёс он поспешно.
– Всё хорошо!..

Ночью он остался с нею. Мальхун была ему совсем своя, любимая, давно привычная... Он обнимал её с насладой, но представлялось ему смутно другое женское тело, живое, юное, не изведавшее ещё родовых мук, худощавое, крепкое, тугое... Рабия!..

Молчала Рабия, тихая, худощавая, крепкая, покорная... Осман бывал с нею сердит, сумрачен, не говорил с ней, не намеревался делиться мыслями своими... Но ему было хорошо с её живым телом, с её тонкими розовыми нежными губами, с её грудями, с этим молодым её межножьем, не познавшим ещё болей от выходящей на свет головы дитячьей... Потом он сделался привычен к ней. Он сознавал, что ему хорошо с ней; порою - лучше, чем с Мальхун, потому что она моложе Мальхун, много моложе... В покоях Мальхун старался он оставаться часто, беседовал с ней... Но он сознавал, да и она знала, что прежнего времени, прежних ласки и близости - не вернуть...

Минула ещё седмица. Из Итбурну пришло известие, весть о смерти шейха Эдебали. Кончина его вовсе не была внезапной, шейх слабел у всех на глазах. Осман отдал приказ о торжественном погребении. Рабия оставалась прежней, не плакала, не заговаривала о смерти отца... Вдруг Осман однажды сказал ей, почти ласково:

–  Я хочу жить с тобою в согласии и мире. Святые слова Пророка говорят не только о власти мужа над женой. Я - неучёный, но я многое на память знаю. Ты слушай:

«А если вы боитесь разрыва между обоими, то пошлите судью из его семьи и судью из её семьи; если они пожелают примирения, то Аллах поможет им. Поистине, Аллах — знающий, ведающий!»

И Осман продолжил с увлечением:

–  «И поклоняйтесь Аллаху и не придавайте Ему ничего в сотоварищи, - а родителям - делание добра, и близким, и сиротам, и беднякам, и соседу близкому по родству, и соседу чужому, и другу по соседству, и путнику, и тому, чем овладели десницы ваши. Поистине, Аллах не любит тех, кто горделиво хвастлив...» [288]

Осман вдруг увидел, что она едва сдерживает слёзы; он заметил. Сказал ей:

–  Оплакивай спокойно отца своего, я не стану тревожить тебя...

Поклонившись, она поцеловала его руку. Распрямилась. Он явственно видел слёзы на её глазах. Ушёл...

Осман никогда не ел вместе со своей второй женой, в её покоях. Но Рабия ни единого раза, во всю свою жизнь, не упрекнула его в недоверии к ней. Да она ведь не могла не знать, что он и вправду не доверяет ей. Конечно, ей должно было быть обидно это недоверие мужа. Но кто бы стал доверять дочери врага?..

Михал оставался близок Осману. Был чуток Михал Гази; когда Осману желалось одиночества, вдруг исчезал Михал Гази; когда хотелось услышать песню друга, тотчас угадывал это хотение Михал Гази и пел...

«Я ведь должен опасаться его!
– думал Осман.
– Я не должен есть с ним, за одним столом не должен есть с ним, в его доме не должен есть. Но я буду есть с ним, всегда буду делить с ним трапезу; не потому что я доверяю ему, а потому что я ничего не боюсь!..»

Однажды Осман спросил прямо:

–  А что, Михал, мой друг, а как ты его?..
– Осман не договорил. Да и что было договаривать! Он ждал ответа. Лицо его приняло выражение любопытства, наивного, почти ребяческого...

Михал улыбнулся своему султану Гази. В обрюзгших, расплывающихся чертах проглянул для Османа прежний, давний уже юноша, воин, храбрец юный...

–  А я его - ртутью, - улыбался Михал...
– ...ртутью, да ещё кое-чем... травами кое-какими... толчёными... выдержанными... Прибавлял ему в питье, в пищу помалу... Но я так расчёл, чтобы он долгонько болел...

–  Откуда ты знаешь, как надобно делать это?..

–  Отец рассказывал, показывал травы...

–  Для этого самого?..
– Осман подбирал слова...