Сержант направился к себе, маленький дежурный влюбленно смотрел ему вслед.

– Где завтракает твое начальство? – спросил Маркус, не надеясь на ответ, но сержант остановился, сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку и ответил:

– В «Колонне», наверное. Бывший тоже туда ходил. А ты, говорят, с нашей почтаркой познакомился?

– С какой еще почтаркой?

– Не прикидывайся, что ты ее не заметил. Такая на все побережье одна. Вот получу повышение и посватаюсь к ней. – Сержант облизнулся и ткнул дежурного в бок.

– Так и будет, – сказал тот, мелко кивая головой. – Е' una ragazza da mozzare il fiato!

Что бы вы понимали, подумал Маркус, выходя из участка под настоящий ливень, уже заполнивший фонтанную чашу грязной пенящейся водой. Все ваши красотки похожи как арбузные семечки: сладкие, мелкие, черные, лоснящиеся от сока. Я знал только одну местную девчонку, которая стоила греха, маленькую кудрявую медсестру, но она оказалась запретным плодом в самом паршивом варианте из всех возможных.

До сих пор помню, как она держалась со мной: сохраняла расстояние, пыталась найти нужный тон, долго щупала воду ногой, зажмуривалась и входила. Ускользала, навязывалась, спохватывалась и снова ускользала. Такие девочки всегда садятся на самый краешек стула, даже если намерены плотно закусить.

И что же? Все самое плохое, что может случиться между мужчиной и женщиной, случилось у нас с ней в какие-то несколько весенних недель. Подозрения, ложь, ненависть, месть. Люди годами живут вместе, чтобы накопить такое!

Ну, я, положим, тоже был хорош. Потом, когда понял, кто она на самом деле. Я прикидывался, что избегаю ее, отворачивался, когда сталкивался с ней в коридорах, иногда цедил приветствие сквозь зубы, а потом снова искал этих встреч и нарочно поднимался на второй этаж, где мне совершенно нечего было делать.

Мне нужно было видеть ее глаза – выпуклые, крупные, будто желуди, исчерна-синие, матово блестящие. Стоило мне встретиться с ней взглядом, пусть даже случайно, как я слышал грохот рушащихся балок, шипение горящей краски, свист пламени и чувствовал себя парфянской стрелой, потерявшей движение, дрожащей в воздухе.

Прежний почтмейстер, которого Маркус помнил со времен пиано-бара, был мрачным, сильно пьющим, разжалованным смотрителем порта. Говорили, что он сжигал на заднем дворе письма, которые ему лень было разносить. Когда он умер, письма стали приходить в аптеку старого Дамиано, тот их попросту складывал в ящик стола, рядом с гирьками и вощеной бумагой для фунтиков. Потом тут служила женщина по имени Агостина, но она совершенно спилась, ходит по кафе и продает бумажные изображения святых. Однажды Маркус ее видел: в траттории, где она цеплялась к Пеникелле, правда, безуспешно. И про снег в апреле это тоже она кричала.

Похоже, они нашли работницу помоложе, подумал Маркус, открывая дверь почтового домика, на которой целых три дня висел замок по случаю начала Великой недели. Голос, сказавший привет, был молодым женским голосом, в конторе появилась просторная карта мира, от стены до стены, на стойке громоздился компьютер с черной клавиатурой, над ним висело расписание автобусов, написанное от руки.

– Привет, синьорина, отличная погода. Мне нужен Интернет и принтер, – быстро сказал Маркус, наклоняясь к овальному окошку, – и если можно вайфай, чтобы я мог подключиться к Сети со своего телефона.

– Вайфая здесь нет, – сказал голос, – но вы можете использовать наш компьютер, это бесплатно. Принтер есть у меня в служебном помещении, правда, впустить вас туда я не могу. Таковы правила.

Раньше у почтовой девчонки пальцы были бы в чернилах, а в конторе пахло бы старым сукном, пылью, сургучом и еще чем-то неуловимо почтовым, подумал Маркус, включая компьютер. От здешней почтальонши пахло грушевым мылом, саму ее не было видно за рифленой стеклянной стеной, в окошечке мелькнули только руки в серебряных кольцах. Где-то он уже видел эти кольца, вот только где? Маркус вошел в Сеть, быстро набрал адрес, увидел знакомую голубую страницу и перевел дыхание.

Я выбрал пароль для блога, глядя на открытку с собственными крестинами.

Эту фразу флейтиста, приведенную в досье Петры, он почти уже забыл, в ней не было ничего обнадеживающего: мало ли на снимке разнообразных вещей и свойств.

Подбирая пароль к своему блогу, человек оглядывается вокруг и выбирает слово, например имя собаки или марку сигарет, мне же пришло в голову сделать паролем то, чего не было.

То, чего не было. Мысль о том, что пароль может быть связан с надписью на фризе часовни, пришла к нему еще в полицейском участке и сначала привела его в восторг, а потом показалась вздором, бессмыслицей. Тем более что надпись никак не могла поместиться в голубое окошко. Но что, если пароль не вся фраза, а только одно слово? Первое слово надписи вырезали вместе с куском картона, на котором была наклеена марка. Маркус подумал, что по закону небесного пальца, о котором упоминала Петра, именно это слово и должно быть тем, что он ищет. Осталось понять, как могла начинаться греческая фраза.

Любовь – якорь в несчастье? Какая такая любовь? Родительская любовь, разумеется.

Что еще может высечь на фризе домашней часовни Стефания, крестившая там незаконного внука? Женщина, которая вышвырнула сына из дому за то, что он отказался жениться на соблазненной им девице, белокожей, наверное, и свежей, как английская роза. Не storge, agkyra estin en tei atykhiai.

Будь у меня часовня, а у часовни фриз, я бы сам на нем такое написал. Значит, storge! Родительская любовь. Это даже не игра слов, это игра воображения. То, чего нет на снимке. То, чего нет в реальности блогера. То, чего нет у меня самого.