Маркус вдохнул запах грушевого мыла, вписал шесть букв пароля, нажал на enter и сразу увидел знакомую надпись: забыли пароль? Нет, не может быть, подумал он, уставившись на экран. То, чего не существует. Я был уверен, что сработает!

– Подключились? – спросили его из-за стеклянной стены. – Если вам все еще нужен принтер, то я как раз заправила чернила.

– Пока не нужен, – с досадой ответил Маркус, – печатать нечего.

Он сел на подоконник и стал смотреть поверх на пустую пыльную улицу. Что ж, не вышло, промашка опять. Синий фасад мотеля, украшенный двумя кустами гортензии, был самым ярким пятном в длинном ряду беленых домиков. Когда Маркус в первый раз увидел «Бриатико», гортензии его удивили: такое встречаешь только в бретонских деревнях, где лиловые купы укрывают ограду любого сарайчика, любой гончарни. Потом он узнал, что конюхом старой хозяйки был бретонец, засадивший целую поляну кустами, напоминавшими ему о родных краях. Бретонца убили, а гортензии остались и странным образом перекочевали с вершины холма в деревню.

– Живете здесь, над конторой? – спросил Маркус, вставая и подходя к компьютеру. – Дайте мне листок бумаги и карандаш, если можно.

– Да, у меня комната в этом здании, – сказала почтарка, протягивая в окошко зеленый бланк и чернильную ручку, и вдруг закашлялась.

Волнуется? Взяв из маленькой руки листок, он заметил обкусанные ногти и проникся к ней внезапным доверием.

Хотелось бы увидеть ее лицо, наверное, красавица, недаром же сержант по ней с ума сходит. Внезапно до него дошло, о чем спрашивал утром ревнивый патрульный: ты, говорят, с почтаркой познакомился? Ну, конечно же – серебряные кольца. Это была та самая девица в белых кедах, которая улыбнулась ему в траттории. Правда, в тот раз он больше смотрел на ноги, и ноги были на редкость хороши.

– Хотите, сегодня вместе перекусим? – спросил он. – Когда вы кончаете работу?

– Нет, спасибо, – донеслось из-за стены. – Я опасаюсь незнакомцев.

Маркус пожал плечами и снова сел на подоконник. Может, и хорошо, что она отказалась, не хватало мне еще любовных приключений в Траяно. Так, погоди. Любовных приключений. Кто сказал, что на фризе не хватает слова storge? Это просто то, что первым приходит в голову. Есть ведь еще eros. И есть agape!

У практичных римлян для обозначения любви только amor. У греков – philia, дружба; eros, любовь нежная; agape, любовь братская; storge, любовь родительская. Нужно пробовать варианты, еще не все потеряно. Он вскочил, подошел к компьютеру, все еще мерцавшему окошком для пароля, и принялся вбивать греческие существительные, одно за другим.

Не agape agkyra estin en tei atykhiai. Нет, черт возьми.

He philia agkyra estin en tei atykhiai. Прислать вам пароль на почту?

Последним он попробовал eros, точно зная, что на фризе часовни его написать не могли. Нет, нет, нет. Провались ты пропадом.

Знаешь ли ты, что у моей младшей дочери на затылке хохолок, будто у коршуна?

Сегодня плохо спал и думал о том, как мало осталось. Я ведь никогда не хотел быть комиссаром полиции, ты это знаешь, падре. Я думал, что окончу университет, устроюсь работать консультантом в юридическую фирму, увижу свет, буду жить в поездах и самолетах. В детстве мы с дружком делали монгольфьер: гигровата, медицинский спирт, бумага, нитки. Запускали его с вершины холма. Он всегда сгорал раньше, чем достигал мало-мальски приличной высоты, но я знал, что в принципе можно уцепиться за шнур и полететь.

Кто бы мне сказал, что я приеду на лето к родне, внезапно женюсь на дочери лавочника и проведу тридцать лет жизни в деревушке, из которой в мир ведет единственное шоссе между двух гранитных скал. Что я стану сержантом, потом получу повышение, буду дежурить по ночам, возвращаться домой рано утром, обливаться из бочки и валиться спать до самых сумерек под звяканье медных кастрюль. Что в принципе все будет неплохо, кроме одного: по утрам мне трудно будет заставить себя открыть глаза.

Не знаю, как быть с нашим фондом, у меня была надежда изрядно его пополнить, но затея провалилась, и там по-прежнему двенадцать тысяч, собранные в прошлом году. Муниципальный чиновник, приезжавший из Салерно, обещал похлопотать в министерстве культуры, и я радостно взял его на охоту в холмы и даже поил вином из особой заначки. Однако стоило сказать ему, что фонд не зарегистрирован и поддерживается только горсткой горожан, как он сморщил рот и замотал головой: такое никто даже рассматривать не станет. Но ведь это общественная инициатива, сказал я, разве она не заслуживает одобрения? Вот если бы собирали на школьный стадион, протянул он, пряча глаза, а тут православная часовня, дело скользкое, и вообще не наша епархия.

Приходила траянская сыщица в голубых туфлях. Теперь у нее новая идея. Диакопи убили потому, что он завладел маркой. Я сразу сказал ей, что я об этой версии думаю. Убивать человека, чтобы отобрать у него какую-то вещь, есть смысл только в одном случае: если ты уверен, что вещь у него с собой, и точно знаешь, что, убив его, не потеряешь последний шанс.

– Кто мог знать, что Диакопи носит марку с собой? – спросила девчонка. – И кто мог добраться до него с такой легкостью? Только его сообщник. Понимаете, комиссар, они все делали вместе, с самого начала. Они заполучили свою добычу, но не смогли ее поделить. Осталось только понять, кто из обитателей отеля подходит к этой роли.

– Есть какие-то мысли по этому поводу? – лениво спросил я, выгребая последние крошки из жестянки с табаком.

– Есть, – подойдя к моему столу, она облокотилась на него и приблизила свое лицо к моему. – Я все время думаю об одном человеке. Очень умном молодом человеке. Может быть, он с самого начала охотился за маркой и просто использовал простодушного Ли Сопру? Знаете, есть такая стратагема: убей чужим ножом?

– Молодой человек, значит. А может быть, он просто не захотел с тобой спать? – сказал я, укладывая трубку в кисет. – Может быть, ты от этого на стенку лезешь? Изложи мне все это в письменном виде, я подумаю.