Маркус следовал за ней неотступно, они свернули в маленький сквер, отделявший станцию от площади, и по тому, как мягко потемнела пыль между клумбами, Маркус понял, что начался дождь, очень мелкий, почти невидимый.

– Виви, я предлагаю тебе честную сделку. Я скажу тебе все, что ты хочешь узнать, а ты скажешь мне, что произошло шесть лет назад. Узлы на пляжной лестнице, этрусская беседка, отравленный коньяк, в твоем блоге смыслы разбегаются во все стороны, как муравьи. А мне нужно знать, что было на самом деле.

– Нет никакого самого дела. – Она прибавила было шаг, но внезапно остановилась и посмотрела ему в лицо: – Какие еще узлы?

– Я видел испорченную лестницу на диком пляже в «Бриатико» – и понял, что на капитана поставили западню. Раньше я подозревал шефа карабинеров, но понял, что ошибался: комиссар не стал бы возиться с морскими узлами и полагаться на судьбу. Теперь я думаю, что это сделала ты. Больше ведь некому, верно? Твое признание нужно мне не для того, чтобы бежать с ним в полицию, Виви.

– А для чего? – Она опустила глаза и принялась разглядывать свои сабо. Глядя на ее выпуклый лоб, Маркус подумал, что на ощупь он должен быть прохладным, словно бок молочного кувшина.

– Я пишу книгу, понимаешь? Криминальную историю. В ней все должно быть безупречно, ясная логика и полное разоблачение на последней странице. Об этом никто не узнает, имена будут изменены, место действия тоже. Признавайся, Виргиния.

Она сняла темные очки и подняла на него глаза. Серая радужка, зеленый зрачок, будто пятнышко окислившейся меди. Дождевая пыль в волосах, просвеченная солнцем.

– Признавайся, и тебе ничего не будет, да? – Она презрительно скривила рот. – В интернате капуцинов я слышала это каждый божий день. Сто раз прочитай перед завтраком «Ах, сожалею за мои злости», и тебе ничего не будет.

– Слушай, это честная сделка. Я не могу закончить книгу, пока не узнаю, каким был финал истории. Но я дам тебе гораздо больше, чем прошу у тебя. Не скажешь правду – не узнаешь самой важной новости в твоей жизни.

– Откуда тебе знать, какая новость для меня самая важная?

– Господи, да я же прочел весь твой блог, – сказал Маркус, но его заглушил клаксон, длинный и непривычно настойчивый. Некоторое время они стояли молча, глядя, как оранжевый римский автобус осторожно заворачивает на узкую стоянку. Дождь пошел сильнее, и почтальонша накинула капюшон. Кончик носа у нее порозовел, а губы горели, словно от простуды.

Маркус не удержался и провел по ним пальцем:

– Я не выдал тебе полицейским, Виви. Вчера я написал о том, что могло бы случиться, обозначил одну из линий судьбы: зимний сад рухнул, а ты полетела вниз с высоты колокольни, но утром понял, что финал построен на догадках и ни на что не годится. Мне нужна хоть капля реальности, как яичный желток в цементе, понимаешь?

– Это мой автобус. – Она перебила его в нетерпении. – Мне надо идти. Надеюсь, мы больше не увидимся.

– Но ты ведь хотела сесть на неапольский?

Дождь превратился в ливень, вода потекла ему за шиворот. Однажды обе деревни смоет в океан, подумал он, вместе с их церквями, домами и скарбом. Останутся только кладбищенские ангелы из ноздреватого известняка. И еще «Бриатико» на вершине холма – окруженный высокой стеной, недоступный поношению, недостижимый, как миф.

– Мне все равно какой автобус. – Вирга надвинула капюшон поглубже, повернулась и пошла на станцию.

Со стороны деревни донеслось гудение колокола, за ним послышалось мелкое жестяное звяканье вьетрийской церквушки, всегда опаздывающее на пару минут. Вирга взяла свою красную сумку, все еще стоявшую у автомата, поднялась на первую ступеньку и протянула водителю билет.

Десять часов, подумал Маркус, глядя на непроницаемые стекла автобуса. В гавани зажигаются огни, дождь полощет катера и рыбацкие тартаны. Старик, наверное, стоит на носу своей лодки и смотрит на дом, белеющий на вершине холма, будто флаг перемирия. Он ждет, когда золотистый огонек замелькает по комнатам. Когда мертвая Стефания явится в свою спальню и ляжет на кровать.

Автобус захлопнул двери и выехал со стоянки. Ладно, флейтист, прощай. Жаль, что мы не договорились.

Маркус спустился по виа Ненци на площадь, где несколько человек собралось у дверей церкви, несмотря на ненастье, миновал знакомую тратторию и пошел вдоль набережной к мотелю. В гавани не было ни души, похоже, начиналась настоящая буря: вода в лагуне внезапно стала черной, как полоса горячего асфальта, несколько рослых кипарисов на набережной разом согнулись и распростерлись по ветру. Дождь был не похож на тот, что шел здесь всю пасхальную неделю, он был зимний, темный, сплошной, захлебывающийся от северного ветра.