– Муж говорит, я должна подготовить вам счет? – Хозяйка подошла к столику с горячим кофейником. – Сегодня к полудню?

– Да, если не трудно. – Он отвечал, не поднимая головы от блокнота.

– До полудня еще есть время, синьор Фиддл. Мы могли бы выпить на прощание у вас в номере. Как насчет бутылочки бароло?

– У меня есть планы, к сожалению. Я собираюсь навестить своего друга в гавани.

– У хозяина холма не должно быть друзей в гавани. – Она наклонилась так низко, что золотой медальон выскользнул из ложбинки и затанцевал у него прямо перед глазами. – Ваш друг никуда не денется, он подождет, все знают, что он не тронется с места до того дня, как зима настанет посреди лета.

– Я хотел бы закончить свою мысль, – он кивнул на блокнот, – если вы позволите.

– А я хотела бы закончить ее с вами вместе. – Она придвинулась еще ближе, теперь жесткое кружево фартука царапало ему подбородок. – Да бросьте вы ломаться, англичанин. Я смогу угостить вас на любой манер, от римского до миланского, задом и передом, с черникой и без, а если у вас хватит сил, то напоследок мы займемся сливками.

Маркус закрыл сумку, с трудом уложив туда разбухшие от дождя куртку и свитер, утром он пытался просушить их на батарее, но стоило повернуть регулятор до отказа, как электричество вырубилось во всем мотеле.

К двум часам Колумелла ушла, оставив измочаленную постель валяться на полу, это и понятно, она была здесь в другой роли и наводить порядок ей не пристало. Напоследок она потребовала от Маркуса признаться в том, что он желал ее с первого дня, но крепился, и только теперь, перед отъездом, не смог совладать со своими чувствами.

Все его женщины были похожи чем-то неуловимым, какой-то кисточкой на ушах, но только одна из них совершенно не любила слов. Особенно когда ими пытались описывать то, что и так очевидно. Она предпочла бы настоящий Koh-i-Noor, оставляющий на бумаге серебристые и серые штрихи. Такими штрихами она набросала однажды стволы кипарисов, заслонявшие фасад «Бриатико», если смотреть с деревенской площади. Они сидели в траттории за долгим обедом, Паола рисовала отель, который был почти не виден, и это смешило Маркуса, но ему нравилось смотреть, как шестигранный карандаш бегает по салфетке.

– Обещай мне, что завтра мы туда заберемся, – сказала Паола, не отрываясь от рисунка. – Я должна увидеть эту часовню. Я, поверишь ли, часто о ней думаю.

Думать о часовне, засмеялся Маркус, чем, ради всего святого, забита твоя голова?

Позже, спустя много лет, он наткнулся в Лондоне на выставку норвежца, создающего облака. Парень делал что-то ловкое с водой и воздухом в помещении, и облако сгущалось на глазах, быстро расцветало в нескольких футах над полом и быстро опадало – норвежец успевал только щелкнуть фотоаппаратом. Вот чем была эта женщина, подумал Маркус, вглядываясь в снимки исчезающих облаков, и вот что было у нее в голове. И вот куда она ушла, незаметно, будто русалочьи слезы в гальку.

Что ж, он был готов уезжать. Оставалось последнее дело, самое трудное: взять банку с краской, спуститься в гавань и сделать то, что должен. Он обещал Пеникелле появиться в гавани до двух часов дня, и теперь опаздывал, но это не слишком его беспокоило. Укладывая вещи в дорожную сумку, он вынул пенковую трубку из кармана куртки, завернул в выдранный из блокнота листок и положил в арабский пакет, рядом с краской. Старику она пригодится, а я курил только здесь, в Траяно, по старой памяти.

Что я скажу Пеникелле? Твоя внучка уехала, и в этом виноват я, потому что я требовал от нее того, чего она дать не могла. С какой стати я взялся судить ее, ума не приложу. Теперь я знаю, что ошибался во всем. Во всем. Твоего сына убила мать твоего друга, и была в своем праве, ведь твой сын убил ее сына. Он сделал это из-за маленькой синей марки, которую никто из них даже в глаза не видел, а может, ее и не было вовсе.

Ну да, как же, не было. Сицилийская ошибка – вот она, стоит только открыть окно и посмотреть на гранитную розовую скалу, отделяющую северный склон холма от лагуны. Зазубренные края кипарисов, размытый профиль усадьбы, известь и шафран, клейкая изнанка липнет к рукам, почтовый штемпель стоит высоко в зените.

Двенадцать страниц финала пойдут к чертям собачьим, думал он, укладывая рубашки и пытаясь найти хоть одну свежую. Один раз я уже отослал издателю липовую версию, в которой было столько же меда, сколько яда, все сбалансировано, ловко просчитано, и что же – не прошло и шести лет, как реальность добралась до меня и отхлестала по морде можжевеловой веткой. Переписывать финал для писателя – все равно что для древнего грека есть рыбу во время войны, это отравит тебя самого и непременно приведет войска к поражению. Но как оставить все как есть после сегодняшнего утра? Такую липу я мог написать и дома, сидя на бабкиной даче в Молетай и глядя в мутное, засиженное мошкой окно. Не стоило и каблуки обивать.

Он застегнул молнию на сумке, попил из-под крана воды, от которой ломило зубы, и спустился на первый этаж, где пахло яблочным уксусом и кардамоном. На кухне Колумелла с помощницей гремели тазами для варенья. Окна во двор были распахнуты, послеполуденная жара проникла в дом, и обе женщины подвернули рукава до самых плеч, обнажив полные руки с совершенно белой кожей выше локтя. Местные крестьянки не раздеваются на пляже или во время работы в саду, поэтому загар у них кончается там, где кончаются вырез платья, рукава и подол.

Хозяйка подала ему счет в китайской шкатулке черного дерева, ее взгляд и голос были прохладными, и весь ее вид говорил о том, что два часа, проведенные в его номере, ему померещились. Счет был явно завышен, но Маркус кивнул и положил деньги на стойку, ему не хотелось с ней препираться. Сдачу она отсчитала мелкой монетой, хранившейся в стеклянном шаре для чаевых. Шар располагался на стойке портье и был похож на аквариум, где золотые и медные рыбки теснятся и тычутся носом в стекло.

Маркус знал, что еще в прошлом веке деньги здесь заменяла мена: монеты были нужны на табак, кофе и дробь для охоты – еще врач и похороны! – и хранились в железных копилках, стоящих в укромном месте. Он оставил монеты на стойке, хозяйка швырнула их обратно, они ожили и проворно уплыли.