В это время в зал медленно вплыл преподаватель. Весь класс из уважения встал.

— Ну как, скажи, человек может драться с этой качающейся штуковиной на голове?

Я уже сожалел, что Ахмед сел рядом со мной, и с ужасом взирал на него.

— Умоляю тебя, говори тише, учитель услышит.

Он отечески хлопнул меня по спине.

— Да не бойся ты! Разве, будучи ребенком, ты не произносил вслух истины, которые взрослые таят про себя? Так вот тогда ты был прав. То была пора невежества, но и пора отваги.

Чтобы наглядно показать, что он имеет в виду, он встал, хромая, дошел до стоящего на возвышении сиденья учителя и без поклона обратился к нему, отчего весь зал затих и затаил дыхание.

— Меня зовут Ахмед, я сын шерифа [27] Саади из Дома Пророка, да будет благословенно в веках его имя! Я хромаю оттого, что ранен в прошлом году в сражении с португальцами, завоевавшими территории Суса.

Не знаю, был ли он ближе к Пророку, чем я, чем мы все, но что касается увечья — оно было у него с рождения, как я позднее узнал от его родных. Сразу две лжи, которые заставили оробеть всех присутствующих, начиная с учителя.

Ахмед с высоко поднятой головой вернулся на свое место. С первого же дня он стал самым уважаемым и внушающим восхищение учеником. Передвигался он лишь в сопровождении стайки однокашников, смотревших ему в рот и разделявших все его привязанности, антипатии и настроения.

Стоило ему невзлюбить кого-то, это было надолго. Как-то раз один из наших преподавателей, потомственный фесец, осмелился усомниться в родовитости Хромого. Мнение самого знаменитого профессора в нашем медресе, получившего привилегию произносить еженедельную проповедь в Большой Мечети, что-то да значило. Ахмед не стал отвечать ему тотчас, лишь метнул загадочную улыбку в сторону друзей, в чьих глазах читался вопрос. В следующую пятницу класс целиком явился в мечеть на проповедь. Стоило преподавателю произнести первые слова, как у Хромого случился приступ кашля. Его подхватили другие, и минуту спустя бесчисленные глотки на разные лады издавали громоподобные звуки и прочищались, словно началась какая-то повальная эпидемия, так что правоверные вернулись с проповеди домой, не расслышав ни единой фразы. С тех пор преподаватель поостерегся сомневаться вслух в благородном происхождении Ахмеда.

Сам я никогда не ходил за Хромым хвостом, оттого-то он и относился ко мне с уважением. Если мы с ним виделись, то только с глазу на глаз, иногда у меня, иногда у него, то есть прямо в медресе, где располагались спальни иногородних учеников. Его родные проживали на дальних рубежах царства Марракеш.

Должен признаться, что даже оставаясь с ним один на один, я чувствовал некоторое беспокойство, отторжение и даже испуг. Однако ему случалось проявлять и преданность, и благородство. Во всяком случае, именно таким показался он мне этим летом: внимательным к моему настроению, умеющим подыскать нужные слова, помогающим мне обрести уверенность в себе.

Его поддержка, как и поддержка Харуна, была мне крайне необходима, даже если оба они были не в силах спасти Мариам. Вероятно, это мог сделать только мой дядя. Ведь он встречался с кади, эмирами, вельможами; одни его обнадеживали, другие были весьма сдержанны в обещаниях, были и такие, кто уверял в благополучном исходе дела до наступления следующего праздника. Одна за другой загорались и тут же гасли наши надежды, сплошь напрасные.

Так продолжалось до тех пор, пока Кхали не удалось после множества ходатайств попасть к старшему сыну султана — Мохаммеду Португальцу, названному так оттого, что в возрасте семи лет он был захвачен в плен и увезен на долгие годы в Португалию. Теперь ему было сорок, столько же, сколько дяде; они долго говорили о поэзии и обсуждали несчастья, выпавшие на долю Андалузии. Когда часа через два Кхали заговорил о Мариам, наследник престола возмутился и взялся довести дело до слуха своего отца.

Но не успел, ибо султан по странному совпадению умер на следующий день после визита моего дяди во дворец.

Уверять, что в нашем доме долго оплакивали старого государя, было бы чистейшей ложью, и дело не только в том, что он водил дружбу с Зеруали, но и потому, что отношения, завязавшиеся между его сыном и Кхали, позволяли нам надеяться на лучшее.

Этот год стал годом моего первого большого путешествия по пути, пролегшему через Атласские горы, Сиджилмасу и Нумидию к Сахарской пустыне, а затем Томбукту, загадочному городу Страны черных.

Новый султан Феса поручил Кхали доставить могущественному правителю Судана — Аскии Мохаммеду Туре — послание, в котором сообщалось о восшествии на престол и содержалось заверение в намерении установить между двумя царствами самые дружеские отношения. Помня о своем обещании, сделанном пять лет назад перед путешествием в Константинополь, дядя предложил мне сопровождать его; я поговорил с отцом, и тот из уважения к моей хоть и шелковистой, но уже довольно густой бороде не посмел воспротивиться.

Караван тронулся в путь по осеннему холодку; он состоял из двух сотен нагруженных продовольствием и подарками верблюдов. Нам с дядей полагались охранники на верблюдах для защиты на всем протяжении пути, сопровождающие лица, которые должны были вернуться, достигнув Сахары, а также погонщики верблюдов и опытные проводники, а еще довольно много слуг для солидности. К посольству присоединились, испросив у дяди позволения, и несколько купцов с товарами, желавших воспользоваться как надежной защитой во время пути, так и роскошным приемом, который нам должны были оказать в Томбукту.