Преисполненный радости оттого, что повстречал столь великодушного и любезного владыку, я вернулся в Тебелбелту, где меня дожидался караван. Отчитавшись перед дядей за полностью выполненное поручение, я передал подарки, а под конец поведал о сделанном мне чудесном подношении. В этом месте моего рассказа его чело омрачилось.

— Я правильно понял, что тебе сказали: рабыня владеет арабским?

— Ну да, на обратном пути я имел случай в этом убедиться.

— Не сомневаюсь. Но, будь ты постарше и поумнее, ты бы усмотрел в речах секретаря нечто иное. Предложить тебе эту рабыню могло быть как способом оказать тебе честь, так и способом оскорбить, показав ничтожество тех, кто говорит на твоем родном языке.

— Надо ли было отказаться?

Дядя от души рассмеялся:

— Вижу-вижу, ты готов потерять сознание от одной мысли, что можно было покинуть ее там, в том дворе.

— Так я могу ее оставить?

Я говорил как ребенок, вцепившийся в игрушку. Кхали пожал плечами и сделал знак погонщикам верблюдов готовиться в путь. Я пошел прочь, когда он окликнул меня:

— Ты уже был с нею близок?

— Нет, — ответил я, потупив очи. — Мы спали в дороге под открытым небом, с нами были стражники.

Он как-то лукаво посмотрел на меня.

— Теперь тебе уже этого не сделать, ведь к тому времени, когда мы снова окажемся под крышей, наступит рамадан. Как путешественник ты не обязан соблюдать пост, но с другой стороны — не мешает выказать смирение перед Создателем. Прикажи ей закутаться с головы до ног, запрети душиться, класть на лицо румяна и белила, причесываться и даже мыться.

Я не стал возражать, поскольку тотчас понял, что религиозное рвение было не единственной причиной настоятельного указания. В караванах не редки споры, приступы безумия и даже преступления, связанные с присутствием служанки; дядя же хотел любой ценой избежать соблазна и провокаций.

Следующий переход привел нас в оазисы Туат и Гхурара, по которым пролегает путь всех сахарских караванов. Там собираются купцы и иного рода путешественники, чтобы объединиться и дальше идти уже вместе.

В этих оазисах обосновались многие купцы-евреи, но стали жертвой преследований. В год падения Гранады, ставший и годом изгнания из нее испанских евреев, один предсказатель из Тлемсена явился в Фес, подстрекая мусульман к истреблению евреев. Как только об этом прознал султан, он повелел прогнать подстрекателя, и тот отправился в оазисы Туат и Гхурара, где ему удалось поднять население против иудеев: всех их перерезали, а их добро разграбили.

В этих краях много возделанной земли, но она неплодородна, поскольку суха — полив возможен лишь водой из колодцев, а те не слишком полноводны, и чтобы как-то улучшить земли, жители используют необычный метод. Когда появляется чужак, его приглашают в дом, не требуя вознаграждения, лишь забирают навоз его скотины; гостю же дают понять, что он обидит хозяев, если будет справлять нужду в ином месте, а не на их участке. И потому, проходя мимо поля, приходится затыкать нос.

Эти оазисы — последняя перед Сахарой стоянка, где можно запастись всем необходимым. Далее источники воды встречаются все реже, и приходится две недели добираться до ближайшего населенного пункта. Следует уточнить, что в этом месте, называемом Тегазза, нет ничего, кроме соляных копей. Соль, похожую на куски мрамора, накапливают до прибытия очередного каравана. Путешественники покупают ее у старателей и везут в Томбукту, где постоянно ощущается ее нехватка. У жителей Тегаззы нет иного продовольствия, кроме того, которое им доставляется из Томбукту, расположенного в двадцати днях пути, или какого-нибудь другого столь же удаленного места. Случалось, их находили умершими от голода, если караван запаздывал.

Только после Тегаззы пустыня становится поистине адским местом. Там можно обнаружить лишь выбеленные кости людей и верблюдов, умерших от жажды, а единственные живые существа, которых там предостаточно, — змеи.

В самой засушливой части пустыни находятся две могилы, на которых установлен камень с надписью, гласящей, что там похоронены два человека. Один был богатым купцом: мучимый жаждой, он купил здесь у другого — караванщика — чашку воды за десять тысяч золотых. Но, сделав несколько шагов, продавший воду и купивший ее вместе замертво упали, не перенеся жажды. Один господь распоряжается людскими жизнями и людским добром!

Будь я красноречивее, обладай более послушным пером, все равно мне было бы не под силу описать то, что испытываешь, когда после недель изматывающего пути, с воспаленными от песчаных ветров глазами, глоткой, истомленной теплой и солоноватой водой, с сожженным, грязным, измученным бесконечными усилиями телом видишь наконец стены Томбукту. Конечно, после пустыни все города представляются прекрасными, все оазисы похожими на Эдем. Но дело в том, что ни в одном земном краю жизнь так не улыбалась мне, как в Томбукту.

Мы добрались туда на закате, навстречу нам правителем города был выслан отряд солдат. Поскольку для приема во дворце было поздно, нас провели в отведенные нам покои, каждому согласно его рангу. Дядю разместили в ближайшем к мечети доме; я получил просторную комнату, выходящую на оживленную площадь, уже начинавшую пустеть. Вечером, после бани и легкого ужина я с позволения Кхали позвал Хибу. Было часов десять вечера. С улицы донесся шум: на площади собралась молодежь, пели, плясали, играли на музыкальных инструментах. Со временем я к этому привык, однако в ту ночь зрелище показалось мне столь необычным, что я буквально прирос к окну. Возможно, меня одолела робость, ведь я впервые находился рядом с женщиной, которая мне принадлежала.