Я покинул Фес в обозе каравана, следовавшего за моим дядей, с одной лишь целью — слушать его, учиться у него; обратно я возвращался, взвалив на себя неоконченное посольство, караван подобный кораблю без руля и ветрил, и владея самой прекрасной из женщин, когда-либо рожденных нумидийской пустыней.

Но самой тяжелой ношей оказалось письмо. Кхали стал писать его после Томбукту. Он пользовался любой, самой недолгой остановкой в пути, вынимал из-за пояса чернильницу и калам и принимался медленно дрожащей от лихорадки рукой водить по бумаге. Никто не мешал ему, думая, что он записывает дорожные впечатления, чтобы потом представить их султану. Уже после его смерти разбирая его вещи, я наткнулся на письмо — оно было свернуто трубочкой, перевязано золотой нитью и начиналось следующими словами:

Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, Судии на Страшном Суде, Того, кто посылает людям, чьи дни сочтены, знаки на теле и в душе, дабы они были готовы узреть Его ослепительный лик.

К тебе, Хасан, мой племянник, мой сын, взываю я, к тебе, которому не оставляю в наследство ни своего имени, ни своего скромного состояния, одни лишь тяготы, ошибки и тщетные честолюбивые замыслы.

Первым, что он завещал мне, был караван. Запасы истощились, путь предстоит еще долгий, вожатый умирает, к тебе обратятся люди и от тебя будут ежесекундно ожидать самого верного решения, самого мудрого повеления, а также того, чтобы ты благополучно привел их в гавань. Тебе предстоит поступиться всем, дабы путешествие завершилось должным образом.

Мне пришлось в первых же оазисах заменить трех больных верблюдов, пополнить запасы провизии, оплатить услуги двух проводников, покидавших нас в Сиджилмасе, раздать по несколько драхм стражникам из охраны, чтобы переход не казался им тяжелым, одарить тех знатных особ, что пускали нас на ночлег, и все это — из одного кошелька, в котором было не более восемнадцати динар — остаток суммы, взятой моим дядей в долг у одного андалузского купца, который проделал с нами часть пути. Я тоже смог бы занять денег, но по причине нашего поспешного отправления из Томбукту ни один купец не успел к нам присоединиться, так что я при всей своей бедности был наименее бедным в караване. Пришлось пойти на то, чтобы продать подарки, полученные Кхали за время пути, в частности двух рабов, полученных от сеньора из Уарзазата, что пополнило кассу сорока динарами. Чтобы сохранить при себе Хибу, не навлекая на себя осуждения или саркастических замечаний, я пустил слух, что она беременна от меня, а вот с ее лошадью, бесполезной и громоздкой для пустыни роскошью, пришлось расстаться.

О втором из завещанного мне дядей было сказано не напрямую, а с помощью старинной притчи. Одну бедуинку спросили, кого из своих детей она любит больше. Она ответила: больного, пока не выздоровеет, малого, пока не вырастет, того, который в дороге, пока не возвратится. Я знал, что Кхали заботила судьба самой юной из его дочерей, Фатимы, родившейся в Фесе за год до нашего переселения, мать которой, единственная жена Кхали, умерла родами, дав ей жизнь. Девочку воспитывала моя бабушка, а когда ее не стало — моя мать, поскольку дядя не пожелал жениться вторично, опасаясь, как бы мачеха не была жестокой по отношению к его дочерям. Когда он умер, Фатиме было двенадцать, она всегда казалась мне какой-то тщедушной, ворчливой и лишенной свежести. Кхали никогда в открытую не заговаривал со мной об этом, но я знал, что она предназначалась мне в жены, поскольку было заведено, чтобы юноша брал за себя одну из двоюродных сестер, бывало, что и самую хорошенькую, но чаще ту, которую труднее всего было выдать замуж.

Я смирился, зная, что таким образом выполню самое заветное желание дяди — не оставить по своей смерти ни одну из дочерей непристроенной. Первыми четырьмя он занимался сам: старшей дочери была предоставлена наиболее просторная из комнат дома, а сестры были обязаны прислуживать ей. Только она имела право на новые платья и драгоценности, и так до тех пор, пока ее не выдали замуж. Следующая по возрасту заменила ее в этой комнате, и все внимание и почести были отданы ей, и так дальше, за исключением Фатимы, слишком юной и предназначавшейся мне.

Третье, что я завещаю тебе, — и без того твое по праву: это твоя матушка, живущая под крышей моего дома в течение уже десяти лет и отказавшаяся, как и я, найти нового спутника жизни. Теперь она немолода, и единственное, что сделает ее счастливой, будет воссоединение с твоим отцом. Я знаю, Мохаммед собирается вернуть ее, но у него есть один недостаток — он слишком быстро принимает плохие решения и слишком неспешно — хорошие. Я не говорил тебе: накануне нашего отъезда, оставив в стороне всякое самолюбие, я поставил этот вопрос ребром перед твоим отцом. Он ответил, что постоянно думает об этом с тех пор, как мы помирились. Он даже испросил совета у имама, и тот объяснил ему, что он не может снова жениться на той, с которой развелся, разве что она еще раз побывает замужем. Я внушил Сальме мысль выйти за кого-либо из наших знакомых, который согласился бы на фиктивные отношения, а потом отпустил ее. Я рассказал ей историю одного андалузского князя, который возымел охоту жениться на своей бывшей жене и при этом не мог и мысли допустить, что она, пусть и формально, соединится на время с кем-то другим. Он обратился к кади: как быть? И тот подыскал ему выход, более достойный поэта, чем доктора права. Его бывшей жене надлежало ночью отправиться на берег моря, лечь там нагой и позволить волнам набежать на ее тело, словно она отдается мужчине. Князь смог взять ее за себя, не нарушив Закона. Тогда мы с Сальмой долго хохотали.

Мне же вовсе не было смешно, когда я прочел это; я был потрясен: перед моими глазами возникли давние картины — я, ребенок, вхожу с матерью и Сарой в лавку книготорговца-астролога и слышу, как он изрекает:

По возвращении в Фес я узнал, что родители вновь вместе. Каковы же были их удивление и разочарование, когда они увидели, что для меня это не новость. Я поостерегся спрашивать, как они обошли запрет.

Дальше Кхали писал: Вручаю тебе также судьбу моего посольства, хотя оно и принадлежит не мне, а вверившему его мне государю. Благодаря этой миссии я надеялся приблизиться к нему, но — клянусь землей на могиле моего отца! — не столько для того, чтобы снискать монаршью милость и стать богаче, сколько для того, чтобы помочь близким людям. Ведь и познакомился я с ним, вступившись за твою сестру. Когда ты предстанешь перед ним, отдай ему предназначенные для него подарки, затем в изысканной манере донеси плод своих наблюдений за жизнью в Томбукту и прежде всего поведай о том, что в Стране черных множество царств, которые без конца воюют друг с другом, но не стремятся выйти за существующие территориальные пределы. Когда ты привлечешь его внимание к своей особе и заслужишь его уважение, заговори о Мариам, если, конечно, к тому времени она уже не выйдет на свободу.