— Твоя цена выше моих возможностей, — смущенно ответил он. — Я могу лишь участвовать десятью динарами.

Она обвела взглядом присутствующих в поисках следующей жертвы.

— А ты, Ахмед?

Тот смерил презрительным взглядом Абдаллу и отвечал:

— Тридцать динар, чтобы отмыть честь племени.

И так Хиба опросила всех, ловко играя на их соперничестве и ссорах и каждый раз получая все большую сумму. Я же складывал в уме их обещания. К моим жалким двум динарам прибавилось тридцать, восемьдесят… Последним опрошенным был дядя Хибы, который в качестве вождя племени не мог уронить себя в глазах простых членов клана и был обязан дать больше, чем самый щедрый из них.

— Двести динар! — гордо бросил он.

Я перестал верить своим ушам, однако вечером, когда я отдыхал в отведенном мне на ночь помещении, Хиба явилась ко мне с деньгами, всего больше тысячи восьми сотен динар.

— Ради Бога, создавшего тебя столь прекрасной, Хиба, просвети меня! Что это у вас за игра такая? Откуда у жителей этих мест столько денег? И отчего они мне их отдают?

— Чтобы выкупить меня!

— Тебе прекрасно известно — они могли бы заполучить твою свободу, не истратив на это ни единого биллона.

— Ну еще, чтобы откупиться.

Поскольку я по-прежнему выказывал полное непонимание, она наконец пояснила:

— Многие поколения моих предков кочевали на западе от Сахары до тех пор, пока мой дед не принялся возделывать индиго и торговать им. Теперь эта деревня зарабатывает больше денег, чем расходует, и в земле возле каждой хижины зарыто больше золота, чем имеется в каком-нибудь богатом доме Феса. Однако, предпочтя оседлый образ жизни, мои соплеменники утратили всякую воинственность. Однажды, я была совсем юной… — Она села рядом со мной, вскинула голову и продолжила: — Мы отправились на могилу одного вали. Нас было много, мужчин и женщин, стариков и детей. Это в одном дне пути отсюда. Как вдруг стражники владыки Уарзазата напали на нас. Их было четверо, нас больше пятидесяти, из которых добрая половина — вооруженные мужчины. Но никто из наших и не подумал оказать сопротивление, все бросились врассыпную, позволив каждому из четырех всадников взять в плен по девушке. Во время того необычного собрания, на котором ты присутствовал, старейшины отдавали долг, восстанавливая свою честь и честь своих сыновей.

Она уронила голову мне на плечо.

— Можешь без стыда и угрызений совести взять эти деньги. Ни один другой человек не заслуживает их больше, чем ты, мой обожаемый господин.

С этими словами она приблизила свои уста к моим. Сердце мое бешено стучало, но глаза с беспокойством следили за тонкой занавеской, отделявшей нашу комнату от той, где находился ее дядя.

Ничуть не смущаясь, Хиба расстегнула платье, предлагая мне свое роскошное тело цвета черного дерева.

— До сих пор я была рабой. Возьми же меня свободной! В последний раз, — шепнула она мне.

Расставшись с Хибой, я был одержим лишь одной мыслью — поскорее обрести воспоминание о ней, а может быть, и какой-то след в Томбукту, в той комнате, где мы впервые прикоснулись друг к другу. И вот я стоял перед тем самым домом. Хотя он и принадлежал наместнику города и предназначался для его знатных гостей, за динар передо мной открылись его двери. Уже вечером в день приезда я сидел у того же окна и вдыхал запахи, пытаясь различить среди них запах серой амбры, прислушивался к городскому шуму, ожидая появления негритянского оркестра. Я думал, что тогда непременно увижу тень пляшущей Хибы. Порыв ветра приподнимал занавески, заставляя их грациозно взлетать, словно в танце.

С улицы донесся звук шагов, чьи-то крики. Не тот ли это оркестр? Но отчего вдруг стало так шумно? Я недолго оставался в неведении: рыночная площадь заполнилась народом — все куда-то бежали, размахивали руками, вопили. Как тут было не поддаться страху? Я подозвал к окну старика, бежавшего не так быстро, как другие. Он остановился и, задыхаясь, проговорил что-то на местном наречии. Видя, что я ничего не понял, он побежал дальше, сделав мне знак следовать его примеру. Я все еще колебался, когда в небо взметнулись первые языки пламени. Убедившись, что деньги при мне, я выскочил в окно и пустился наутек.

Часа три бродил я среди толпы, стараясь разузнать, что делается в городе. Больше половины Томбукту выгорело, и ничто, казалось, было не в силах помешать разгоревшемуся из-за ветра пламени распространиться на большую территорию и охватить бесчисленное количество крытых соломой хижин, находящихся в опасной близости друг от друга. Нужно было убираться подобру-поздорову подальше от этого гигантского костра.

Накануне я слышал, что за пределами города формируется караван, готовый на рассвете выступить в дорогу. Я влился в него. Нас было человек сорок, с пригорка завороженно взирающих на зрелище, сопровождавшееся невероятным треском и шумом, которые поднимались ввысь вместе с языками пламени и в которых различались жуткие вопли заживо горевших людей.

Отныне Томбукту навечно соединился в моей памяти с этим образом преисподней. Печать траура лежала на его челе, а его тело напоминало одну огромную зияющую рану. Мое самое прекрасное воспоминание сгорело в тот день.

Когда наши древние географы писали о Стране черных, они имели в виду прежде всего Гану и оазисы Ливийской пустыни. Затем явились завоеватели с черными масками на лицах, колдуны, торговцы всех мастей и рассказали о других частях этой страны. Да и сам я, последний из путешественников, знаю названия шестидесяти черных царств, пятнадцать из которых я посетил в этом году одно за другим от Нигера до Нила. Некоторые из них никогда не упоминались ни в одной из книг, но я бы солгал, приписав их открытие себе, поскольку я лишь следовал обычным караванным путем, который проходит через Дженне, Мали, Уалата или ведет из Томбукту в Каир.