Она не вернется в Медингсфилд, свою мрачную тюрьму.

Сент-Джон отпустил поводья лошадей и помчался следом, не ведая, какую ошибку совершает.

Кучер воспользовался шансом, чтобы подстегнуть животных, и пустой экипаж, гремя колесами, помчался к Ярмуту. Только не оглядываться. Не его это дело. Он скажет джентльмену, что его возлюбленная передумала.

На опушке леса изящная ножка Люсиль попала в кроличью нору. Бедняжка, вскрикнув от боли, упала.

— Бегите, малышки, — попросила она, преодолевая боль. — Прячьтесь!

Она вынула мешочек с драгоценностями — возможно, предчувствие — и сунула в руку Амели:

— Возьми это и беги. Я… я найду тебя. А теперь беги.

Плачущая Амели, однако, повиновалась и, стиснув крошечную ручку Женевьев, побежала к деревьям.

— Пойдем, Женна, это такая игра в прятки, — утешила она Женевьев, помогая ей забраться под упавшее бревно.

Они услышали выстрел, но не поняли его значения. И никогда не увидели тело матери, за что нужно благодарить святую Марию.

Они слышали, как человек, которого называли отцом, топает по лесу, выкрикивая их имена, но были слишком напуганы, чтобы выйти.

Прошло много-много времени, прежде чем все стихло. В лесу стало темно, очень темно. Амели и Женевьев обнялись и, согревшись, уснули. Но среди ночи Амели проснулась, дрожа от холода, и позвала мать. Ответа не было. Она долго плакала, прежде чем снова впасть в забытье.

Когда сквозь кроны деревьев стал проникать холодный свет, Амели снова проснулась. Ей хотелось в туалет, и она, отойдя от спящей сестры, выбралась на тропинку.

— Мама! Мама! — звала она, сжимая мешочек, отданный матерью. Что бы ни случилось, ей нельзя это терять.

Амели немного прошла вперед, продолжая звать матушку. Она не пришла, а ведь обещала! И это было так страшно! Может, тогда они видели ее в последний раз?

Амели, все еще надеясь, свернула раз, другой, но мамы нигде не было. Она увидела куст с ярко-красными ягодами, сорвала одну и сунула в рот. Какая гадость! Сначала она выплюнула ягоду, но была так голодна, что стала глотать их не разжевывая.

Услышав крик, она вспомнила о Женевьев и побежала назад, но так и не нашла их укрытие. Потом дорожка раздвоилась, и девочка не знала, куда идти.

Снова крик. Женевьев проснулась, мокрая, голодная и одна.

Амели побежала на звук, но, должно быть, выбрала неверное направление, поэтому не смогла найти канаву под упавшим деревом, где они спали. Скоро, уставшая, испуганная, мучаясь болью в животе от съеденных ягод, она упала на тропинку и громко разрыдалась.

День прошел в бесконечной пытке полусна и жестоких пробуждений. Один раз мимо пробежала лиса и понюхала ее, но отскочила, когда девочка закричала. В другой раз совсем рядом с шипением проползла змея, но тут же исчезла под листьями.

Амели все время звала мать и Женну, скорее ради собственного утешения, чем в надежде получить ответ. К тому времени, когда дневной свет окончательно угас, она помнила только одно слово «мама», но когда, собрав последние силы, скатилась по заросшему травой берегу и упала на грязную дорожку, и это слово было забыто.

Но тут, словно во сне, послышался топот, звон сбруи и мужской крик. Потом сильные руки подняли ее, мужчина спросил: «Кто тут у нас?» — и началась новая жизнь.

Деревня Старбро-Холл и башня — плод моего воображения, но эти образы появились из воспоминаний о северных норфолкских пейзажах. Толчок к вдохновению дала местность вокруг прелестного городка Холта, с его зданиями в георгианском стиле, поскольку там, в Уикеме, рядом с Уорстедом, тоже есть руины, происхождение которых кроется, как ни странно, в легенде о двух снедаемых ревностью сестрах. Я взяла на себя смелость немного перекроить географию и маршрут экипажа в финальной сцене.