Шрифт:
— Но почему в монастырь? — рыдая спросила Ирина.
— Только у нас уберечь можно душу свою. Взрастешь — отпустим с богом, ибо постригать тебя не велено.
— Все равно без Сани не пойду!
— Пойдешь! — Секлетея позвала со двора монашек, и те молча, сверкая злыми глазищами, ухватили девушку за руки и уволокли в возок. Бабушка тихо плакала, вытирая глаза концом платка.
Дорога к монастырю недалекая. Через полчаса Ирина вышла из возка за монастырской стеной.
В обители порядок: дорожки всюду расчищены от снега, у входа веники, чтобы отряхнуть ноги, стены густо вымазаны известкой.
Ирину провели по знакомым коридорам, переодели в грубые монашеские одежды и втолкнули в келью. Своды над кельей тяжелые, оконце света пропускает мало, дух спертый, затхлый. Ирина упала на жесткую лежанку и безутешно залилась слезами.
Идет время. Зима чем дальше, тем жесточее. Особенно лютовала стужа от рождества до крещения. Мороз был настолько’ велик, что гонцы замерзали в своих кибитках, на дорогах к Москве погибло много отар скота вместе с погонщиками. Плохо приходилось деревьям: уж на что рябина и калина стойки к холодам, и то вымерзли начисто, а о плодовых и говорить нечего.
В стольном граде на уличных заставах каждую ночь находили мертвых сторожей.
Весь полк хана Шигалея ушел в Коломенские леса рубить бревна для нового дворца государю. Вместе с полком ушла и Аказова сотня. Самого Аказа с десятком Шигалеевых татар, государь оставил при себе для особых поручений. Поручения были нехитры и легки. Вечером к Аказу приходил Санька. Пока Аказ и его воинство садились на коней, подъезжали крытые санцы запряженные тройкой сивых лошадей, которые Аказ должен был охранять. Санька садился в кибитку — и тройка не спеша ехала по берегу Москвы-реки, потом, миновав мост, въезжала в какой- то двор. Ждать Аказу приходилось недолго — тройка выезжала со двора и мчалась к Кремлю. Проводив санки до места, Аказ: целые сутки, а то и более, был свободен. Днем от нечего делать он ходил по московским улицам, статный, нарядный. Молодайки, глядя на пригожего сотника, вздыхали и прятали лица в пуховые шали.
Аказ не замечал этих знаков внимания. С наступлением зимы тоска по родным местам усилилась еще более.
Потом подружился с Санькой, и они вдвоем развеивали грусть в беседах. Но настала зима, и в дни безделья тоска совсем одолела сердце. К тому же, Санька совсем изменился: стал угрюм, мрачен. Однажды шел Аказ по улице, случайно встретил друга. Санька был пьян и весел. Увидев Аказа, запел:
Во хоромах княжьих плач и вопль велик,
А инок Санька питием, веселием и всякими потехами Прохлаждаху-с-са-а!
— Зачем такое?—спросил Аказ.—Пьют только дома, в праздник. А на улице... Мне стыдно за тебя.
— А мне, думаешь, не стыдно было? Стыдно. Но я выпил, и все прошло. Все! Ты по своим марьяшкам тоскуешь, я знаю,— выпей и тоже все пройдет. Не пробовал?
— Пить нехорошо,— ответил Аказ, но про себя подумал: заглушить боль в сердце неплохо бы.
Санька хоть пьян-пьян, а думку эту в голосе почуял и рванул Аказа за рукав.
— Пойдем в Наливайкову слободу. Там питухам раздолье.
И они пошли.
В длинном полутемном погребке — теплынь. Санька двинул локтем облокотившегося на стол мужика и сел. Аказ устроился напротив. Черноглазая крутобедрая бабенка без слов поставила перед ними две кружки романеи. Аказ захмелел. Сразу ушли все заботы, тревоги и тоска. После второй кружки Санька и Аказ забыли, что они в погребке, и говорили между собой так, как будто вокруг никого не было.
—Почему ты ни разу не спросишь меня, зачем мы ездим за Москву-реку? — раздельно говорил Санька, поводя перед лицом Аказа указательным пальцем.—Почему?
— Зачем я буду спрашивать? Я и так знаю.
— Врешь — не знаешь! Ну, скажи, кого я вожу в Кремль? Ну? Говори же!..
—Ты, Санька, думаешь, Аказ дурак. Ты забыл, что Аказ охотник! Помнишь царскую охоту? Кого тогда водил ты к государю ночью, ту и сейчас возишь.
— Неужто ты видел?!—у Саньки похмелье из головы вон.
— Видел.
— Тяжело мне, Аказ, поверь. А эту ненавижу!
— Кого?
— Глинскую Оленку! Это она погубила царицу. Подвинься
поближе, что я тебе скажу. Царицу постригли в монастырь! На царицыно место метит! Но не бывать этому! А государь-то наш... срам, с нею спутался. Я все государю расскажу. Я клятву матушке-царице дал.
Сосед Саньки приподнял голову, открыл один глаз, взглянул на говоривших и снова уронил голову. Аказ заметил это и потянул Саньку к выходу. Когда они ушли, мужик поднялся и трезво- произнес:
— Ну и дела. Пойти рассказать, кому следоват.
Через два дня Санька снова вез Глинскую к великому князю. Как всегда, сидели друг против друга: княжна на большом месте, Санька спиной к лошади. В возке было темно, и они не видел» лиц друг друга. Ехали молча. Елене давно понравился красавец постельничий, и она все время обдумывала, как бы покорить его сердце. Сегодня появился повод для разговора. Елена тихо спросила: