Неужели она до такой степени напоминала ему мать? Была на нее так похожа? Нет, вовсе нет. Тут что-то совсем другое.

— Ты ведьма, Фаина, — сказал он ей, когда они мчались в Москву.

Подруга — та дылда, девица с вытянувшейся от огорчения физиономией — осталась где-то там, далеко. Букет для матери тоже. Раненый и так и не убитый кабан рыскал тоже вдали от Москвы по заповедному Евпатьевскому лесу. И о нем тоже следовало на время забыть.

— Ты настоящая ведьма, — повторил Марат с неподдельным восхищением. — Ну, как ты жила все это время? Рассказывай.

— Нечего рассказывать, радость моя, — Фаина улыбалась.

— Как — совсем?

— Ну, может, потом, когда выпьем в баре.

Он выбрал модный гламурный бар на набережной Тараса Шевченко. Выбрал не без задней мысли — стены бара с момента открытия украшали фотографии самых красивых женщин столичной тусовки. Фото Фаины Пеговой — в полный рост, в винтажном платье сороковых годов, стилизованной под Вивьен Ли, — украшало стену над черным кожаным диваном, на котором они и устроились в ожидании коктейля.

— Водку, джин?

— Водку с тоником и льда побольше. Жарко. — Фаина вытянула ноги и оперлась рукой о диванный валик. На ней был атласный топ и короткая юбка. Марат не отводил глаз от ее стройных ног, от глубокого декольте. Когда они жили вместе, она порой не носила нижнего белья. Тогда все тащились от Шарон Стоун в «Основном инстинкте» и брали на вооружение все ее тамошние приколы. Господи, сколько же лет прошло… И они постарели, потеряли столько времени, растратив его даром…

— Ты так и не женился, радость моя?

— Нет.

— Ах да, я и забыла, мама не велит. Кстати, как она, здорова?

— Мать здорова. У нее все хорошо. Я заехал, чтобы подобрать ей цветы.

— А наткнулся на меня, как на иголку, — Фаина засмеялась, показывая белые зубы. — Ты всегда был примерным мальчиком.

— А ты скверной девчонкой. Что у тебя с Балмашовым?

— Ничего. Он женился на француженке.

— Это я знаю. Значит, с этим, со вторым, с Тихомировым?

— С ума сошел? — Фаина даже захохотала. — Он же на каждом углу кричит про свою тройню.

— Но ты же ведь не можешь без мужиков.

— Кто тебе сказал, радость моя? Сейчас такие тухлые мужики пошли, что особо-то не разбежишься.

— А что это за девчонка была с тобой сегодня?

— Это моя Аля. Я не пойму, это что — допрос?

Марат сжал ее руку, державшую бокал. Он и сам не понимал.

— Пусти, мне больно.

— Ты стала еще красивей.

— Мне больно, ты стакан раздавишь, я обрежусь.

— А что же тот, про которого ты говорила?

— Кто?

— О ком ты приехала разузнать?

— А, этот, — Фаина вздохнула. — Его нет. Убили его, радость моя. Прикончили на днях.

— Кто убил?

— Если бы знать!

— У тебя что, в связи с этим неприятности?

— Нет. Если возникнут, найму тебя как лучшего адвоката Москвы. Ты еще не бросил свою практику?

— Нет, — покачал головой Марат.

— Значит, будешь моим защитником. Будешь ведь? — Фаина заглянула ему в глаза. Потом ее взгляд упал на свой портрет на стене. Она пристально и ревниво вглядывалась в себя на фото, вбирая все — позу, жест, каждую складку платья. Глаза ее потемнели, зрачки расширились, щеки порозовели.

— Здесь курят? — спросила она слегка охрипшим голосом.

— Нет, пойдем, я покажу место, где можно курить.

Он поднялся с дивана, кивнув невозмутимому лощеному бармену, взял Фаину за руку и повел ее в туалет.

Здесь все — стены, пол, потолок, было сплошь отделано черным мрамором, над позолоченными раковинами поблескивало огромное венецианское зеркало. Фаина приникла было к нему, разглядывая себя, совершенно не смущаясь обстановкой, но Марат не дал ей времени — буквально втолкнул в тесную туалетную кабинку, бормоча полный бред, сам себя не узнавая, сам себе поражаясь. Разве так ведут себя с женщинами самураи и охотники на кабанов, атлеты, дайверы и байкеры, поклонники Кастанеды и кодекса Бусидо, адвокаты и спортсмены, тридцатисемилетние «примерные мальчики» из хороших столичных семей, до седых волос маменькины сынки, патологически-бездарно влюбленные в…

— Не смей, разорвешь! — обжег его шепот. — Я сама сниму.

Но он уже ничего не слышал, кроме бешеного стука собственного сердца — как и там, в засаде, в том сыром овраге, в заповедном Евпатьевском лесу. Кабан давно уже был рядом, совсем близко, где-то там — внутри и только ждал момента вырваться наружу и полоснуть клыками, вспарывая плоть, кропя кровью траву, листья кустов, землю, раскисшую от дождей…

— Ты мне юбку испачкаешь! — Она одновременно и сопротивлялась его напору, и льнула к нему всем телом. — Как я такой потом выйду… дешевкой…