— Ничего себе пустырь. Имение загородное.

— Безвкусица сплошная. Гурнов ничего не смыслит в красоте, но хочет ею обладать. Хочет жадно.

— А-а, я вспомнил: олигарх Гурнов живет на белом свете лишь для того, чтобы давать вам средства и возможность выражать себя творчески…

— Он хочет, чтобы я занялся ландшафтным дизайном, устроил ему парк. И я согласился. Я покончу с тем безобразием, которое там сейчас, сделаю свой собственный парк, по своему проекту. Такой, как я его вижу, представляю. Я начну с нуля. Дворянские усадьбы, английские парки, сады русских бар — ничего этого давно уже нет. Я создам нечто совершенно новое. Если потребуется, в корне изменю ландшафт, заставлю насыпать холмы, проведу канал, вырою пруды. Гурнов даст денег на все, он обязан… он должен… Он живет только потому, что я этого хочу, лишь для того, чтобы я, я мог создать то, что будет восхищать и через сто, и через двести лет. Наперекор всему — нашему климату, нашему менталитету, назло нашей национальной тяге к разрушению, к хаосу.

— Ночью вы поехали в Старогрязново, чтобы насыпать холмы и проводить каналы?

— Не иронизируйте. Ночью порой лучше видишь главное. Детали — да, днем, а главное… У меня внезапно возникла идея. Меня осенило. Я должен был посмотреть, сравнить. И я поехал. Строгрязново… название-то какое, вы подумайте. Оно сотни лет было «грязным». А я устрою там райский сад, Эдем.

— Охрана может подтвердить, что вы были там?

— Я не въезжал в ворота. Не хотел никого беспокоить. Это же чужое владение. Я остановился на берегу реки. Там забор не мешает видеть все как на ладони.

«Свидетелей нет, я так и думал, — Колосов мысленно подчеркнул этот важный факт. — А значит… снова все ложь. Но доказательств тому, что он рванул не в Старогрязново, а в Москву, на Краснопресненскую набережную, подстерегать Голикова, тоже нет».

— Вы закончили, Никита Михайлович? — спросил следователь. — Тогда снова вернемся к протоколу.

Колосов поймал на себе взгляд Балмашова. Было такое ощущение, словно… Словно по стеклу провели наждаком. Потом Балмашов усмехнулся. Достал из кармана платок и аккуратно промокнул уголки губ, где скопилась слюна.

Балмашова продержали в прокуратуре намеренно долго. А когда отпустили, Колосов сразу же «пристегнул» к нему негласное наблюдение. Отныне оно должно было сопровождать хозяина «Царства Флоры» везде и повсюду. За «Мерседесом» Балмашова (а они с Тихомировым прибыли в прокуратуру на одной машине) последовала машина оперативно-поисковой группы. Старший группы постоянно был у Колосова на связи. Меры вроде были приняты адекватные, однако напряжение росло. Это напряжение — как электрический разряд — Колосов ощутил еще там, в кабинете следователя.

Образцы крови, изъятые в угнанной милицейской «Волге», были отправлены на исследование ДНК. И это лишь подлило масла в огонь. Колосов мысленно вновь и вновь возвращался к словам Кати — сейчас, после разговора с Балмашовым, вроде бы беспредметного, почти бесполезного в оперативном плане, он, пожалуй, по-настоящему поверил в ее версию.

Балмашов, согласно докладу старшего группы наблюдения, прямо из прокуратуры направился на Ленинский проспект. Точнее, как выяснилось позже, повез Тихомирова к жене, которая (это опять же выяснилось позже) с момента ссоры и отъезда с дачи проживала в квартире своей сестры недалеко от площади Гагарина.

Тихомиров с букетом поднялся в квартиру один. Балмашов терпеливо ждал его в машине во дворе добротного сталинского дома.

На детской площадке галдели дети. На козырьке подъезда ворковали голуби. Время шло. Балмашов сидел, облокотившись на руль. Курил сигарету, стряхивая пепел в окно.

— Ждет, не уезжает, — доложил Колосову по рации старший группы. — Уже почти час сидит.

Колосов собрал оперативников.

— Если принять в качестве основной версию «Царства Флоры», то кандидатов в его следующие жертвы несколько. Тихомиров — один из таковых, — объявил он. — Поэтому при любом малейшем обострении ситуации наша реакция должна быть незамедлительной. Прямых доказательств вины фигуранта в убийствах нет, поэтому главным доказательством должно стать само задержание с поличным при попытке совершения им нападения на очередную жертву.

Оперативники хмуро молчали. Они слишком хорошо знали, какой ценой, какими нервами, какой кровью дается это самое «задержание с поличным».

Сергей Тихомиров вышел из подъезда — один. Красный и гневный, словно после хорошей семейной головомойки. Сел в «Мерседес», с досадой хлопнув дверью. В машине наблюдения, естественно, не услышали разговора между друзьями.

— Ну, как? Удачно? Мир? — спросил Балмашов, туша сигарету в пепельнице.

Тихомиров только скрипнул зубами.

— Дура… какая же дура… Я же еще и виноват, а?

— Все сердится?

— Сердится! Ну, ты скажешь. Да опять послала меня! И гиацинты твои расчудесные не помогли. Нет, ну ты скажи — за что? Я ли о ней не забочусь? Сколько бабла трачу на нее. Ведь не делает же ни хрена. Домработницу ей найми, няньку пригласи. Сама только ванны принимает целыми днями во всех салонах, в парикмахерской часами торчит да пьет как лошадь. От джина глаза уже опухли. Ну, дура, ну, кретинка… Таких дур ревнивых еще поискать…

— Ладно, брось, Сережа.

— Что брось? Как это брось? Чего теперь делать-то, а? С дачи с бандой моей съезжать? Или с этой дурой набитой на… разводиться?