— Попроси, — сказал он.

Она рванулась из-за стола: уйти, убежать. Ноги не слушались, подламывались.

— Ну же, попроси. Рискни! — Он горстью оборвал у подсолнуха почти половину желтых лепестков. — Ты же ведь для этого призналась.

— Я сказала, потому что ты меня замучил. Достал ты меня. — Марина (кто бы видел ее сейчас, кроме оперативников) стукнула кулачком по скатерти. — Мне все равно теперь — сказать, признаться или с моста вниз головой. А тебя… тебя я просто ненавижу. Ненавижу, понятно? Я же видела, что ты все про меня знаешь. Все понимаешь. И плюешь, отворачиваешься. «Мариночка, как вы похорошели. В кого вы влюблены?» Ты лицо-то свое видел при этом? Нет? Видел себя, когда насмехался надо мной? — Она резко подалась вперед, словно намереваясь впиться наманикюренными ноготками в щеку Балмашова, и внезапно всхлипнула, коснулась его щеки очень нежно, провела пальцами от скулы вниз к подбородку. Не царапая, не раня, лаская.

Он накрыл ее пальцы своей ладонью.

— Живи со своей идиоткой, езди по Парижам, по замкам своим. Но ведь тебе нужна какая-то нормальная женщина? Для здоровья, для тонуса. Или тоже вон, как Тихомиров, шлюх будешь пачками снимать? — Марина уже не контролировала себя. — А я лучше шлюхи. По крайней мере, здоровее, безопаснее. Могу даже справку в поликлинике взять!

— Ну-ка пойдем. — Балмашов поднялся, не выпуская ее руки.

— Куда? Я хочу еще выпить шампанского. Я тебе разве не говорила, что мне нельзя пить? Я неуправляемая делаюсь. И мне это нравится — быть неуправляемой, отвязной. Ну что, хотя бы на роль офисной шлюхи я вам, Андрей Владимирович, подхожу?

— Идем отсюда.

В машине наблюдения на мониторе видеокамеры Колосов увидел, как Балмашов тащит за собой упирающуюся девушку. Они покинули ресторан. Спустились к темной набережной. Слева высилась громада крытого пешеходного моста. В этот поздний час он был совершенно безлюден — за его пыльными витражами тускло светили фонари.

— Всем внимание, — скомандовал Колосов. — Ни в коем случае не упускайте их из вида. Если он что-то попытается с ней сделать, будем немедленно брать. Помните, возможно, он вооружен.

Балмашов направился к мосту, увлекая Марину за собой. Через пару минут они уже были там, наверху. Балмашов толкнул девушку в распахнутую настежь дверь, выходившую на открытую нишу, огороженную высоким парапетом. Тут стояли скамьи и открывался великолепный вид на реку, на Нескучный сад и Лужники.

— Давай, — сказал он. — Ну? Или ты давать привыкла только в машине?

— Ты… вы что?!

— Давай, раздевайся. — Он дернул за ее нелепый золотой корсаж. — Ты меня хочешь? Я перед тобой. И, как пишут поэты, только звезды над нами.

— Не смей меня трогать!

«Никита Михайлович, нам не пора вмешиваться? — тревожно запросили Колосова по рации. — Ситуация накаляется».

Колосов сам ринулся к мосту. Он, наверное, впервые в жизни не знал, как поступить — взять Балмашова сейчас? Но где улики? И разве это может выглядеть в суде как нападение, угрожающее жизни? И потом, где тут связь с его «серийностью», с «Царством Флоры»?

— Раздевайся, — Балмашов повторил это как-то вяло, устало. — Детка, покажи класс.

Марина рухнула на скамью и зарыдала. Это были пьяные слезы. Их, как и признания свои, спровоцированные шампанским, она не в силах была сдержать. Балмашов подошел к ней, опустился на корточки. Видимо, его большому телу было неудобно, и он встал на колени. Она порывисто обвила его руками за шею.

— Не надо, перестань, успокойся, — сказал он.

— Люблю, люблю тебя страшно, сама не знаю, что делаю, что говорю…

— Успокойся, не плачь. Я вел себя как свинья.

— Тут правда никого нет? А хоть бы кто и был, все равно. Я сейчас… сейчас разденусь, там сзади «молния»… Ну и что, что на улице… Все для тебя сделаю. Где угодно, как угодно. Никакого стыда уже, так хочу, безумно тебя хочу. — Марина извивалась в его объятиях, осыпая поцелуями его волосы, шею, лицо. — Говорят, любимых надо завоевывать, биться за них надо. Вот — я бьюсь. Насмерть бьюсь.

Внизу под мостом, под ними проплыла баржа. На ночном небе, затуманенном смогом, не было видно ни одной звезды. И даже луна…

Балмашов чувствовал на себе ее прищуренный мятный глаз.

— Насмерть… Что ты об этом знаешь? — сказал он тихо.

— Знаю, что умру ради вас.

— А ведь была просто тихая девочка… Скромница… И вот такая метаморфоза. Со всеми это рано или поздно происходит. Пока не случится самая последняя, окончательная метаморфоза.

— Я не понимаю… окончательная… Что ты говоришь?

— Ты как-то просила объяснить. Кажется, вот теперь — самое время. — Балмашов левой рукой осторожно поднял за подбородок ее заплаканное лицо. Правая рука легла на ее грудь, так что большой и указательный пальцы коснулись с обеих сторон шеи. — Знаешь, я умирал однажды. Почти совсем умер. Задыхался, бился в агонии и вместе с тем испытал…

Марина смотрела на него широко открытыми глазами. Его пальцы слегка сжали ее шею. Он наклонился к самым ее губам.

— Никита Михалыч, пора, — по рации сказал Колосову сотрудник, следящий в машине наблюдения по монитору за фигурантом. — Пистолета у него в руках нет. Но он… он взял ее за горло!